— С чего ты взял, что она вообще на это пойдёт, — Оуэн, спокойно.

— Да ладно. Ты видел её? Она же как котёнок. Улыбается всем, печенье носит, обниматься лезет. Такие тают за неделю.

— Такие как раз не тают, — сказал Оуэн. — Такие влюбляются. Это дольше и надёжнее.

— Ну так и я про что. — Ник хохотнул. — Ставка в силе. Кто первый — тот забирает. Я говорю — я. Ты слишком долго целишься.

— Я не целюсь, — сказал Оуэн. — Я жду. Это разные вещи.

Я стояла за углом, и мне было холодно и тошно.

Котёнок. Такие тают за неделю. Ставка в силе. Кто первый — тот забирает.

Я — ставка. Пари. Всё это — обеды, «ты сияешь», «пойдём танцевать», «я твой старший товарищ», Оуэн со своими тихими внимательными глазами, — всё это было игрой, в которой я была не игроком, а призом, и они оба знали правила, а я одна не знала, что вообще играю.

Я хотела уйти. Тихо, назад, чтобы они не заметили.

И тут я увидела его.

Кейн стоял в другом конце коридора, у поворота к переговорным, в тени, где не горел датчик. Не двигаясь. С папкой в опущенной руке. И по тому, как он стоял, — совершенно неподвижно, глядя в сторону автомата, — я поняла, что он слышал всё. От первого слова. Дольше меня.

Он не видел меня. Я стояла за колонной, в темноте, и он смотрел не на меня — на них, на две спины у автомата, и лицо у него было такое, какого я у него ещё не видела.

Оно было спокойное.

Абсолютно, идеально спокойное — и от этого страшное, потому что я уже начинала понимать, что чем спокойнее становится это лицо, тем хуже всё вокруг. Он не хмурился. Он не сжимал челюсть. Он просто смотрел на Ника и Оуэна своими тёмными глазами, очень долго, и что-то за этим спокойствием прикидывал, медленно и точно.

Потом он повернулся и ушёл — так же бесшумно, как появлялся, — и не заметил меня, и я осталась стоять в темноте между двумя мужчинами, которые заключили на меня пари, и третьим, который только что это услышал.

Я не пошла за кофе.

Я вернулась к столу кружным путём, взяла пальто и уехала домой, и всю дорогу в поезде смотрела в чёрное окно и старалась не заплакать, потому что плакать в метро — последнее дело.

Котёнок.

Я вам не котёнок, думала я. Я живой человек, я пеку печенье не для того, чтобы растаять, а потому что мне нравится, когда людям хорошо, и если для вас это слабость, то это ваша проблема, а не моя.

Я думала это всё храбро и зло, всю дорогу, а дома села на пол в прихожей, в пальто, и всё-таки немножко поплакала. Не из-за пари. Из-за того, что мне было так хорошо всю неделю, а оказалось — понарошку.

Мама позвонила, будто почувствовала.

— Ты плачешь? — сказала она вместо «здравствуй».

— Нет.

— Плачешь. У тебя голос мокрый. Кто?

— Никто, мам. Работа.

— На работе кто-то тебя обидел?

Я подумала.

— Не обидел, — сказала я честно. — Просто оказалось, что люди не такие, как я думала.

Мама помолчала.

— Лира, — сказала она. — Ты всю жизнь думаешь про людей лучше, чем они есть. Это твоё. Я не буду тебя переделывать, поздно. Но ты помни одну вещь.

— Какую.

— Что среди тех, кто не такой, как ты думала, иногда попадается один, кто лучше, чем ты думала. И вот его не пропусти.

Я сидела на полу и молчала.

— Ты откуда это знаешь, — сказала я наконец.

— Я старая, — сказала мама. — Ешь. И ложись. И умойся, а то утром будут глаза как у лягушки.

Я умылась. И легла. И перед сном поймала себя на том, что думаю не про Ника с его пари, не про Оуэна с его «я жду», — а про тёплый сэндвич с индейкой и клюквой, который кто-то купил и молча положил мне на стол, потому что не хотел, чтобы я падала в обморок. И про то, что этот кто-то стоял в тёмном коридоре и слышал слово «котёнок» — и по лицу его было видно, что он думает о нём совсем иначе, чем Ник.

В пятницу началось.

Я не сразу связала это с четвергом. Сначала подумала — совпадение, плохой день. Только к вечеру я поняла, что это не плохой день. Это он.

Началось с планёрки. Кейн, дослушав Ренату, повернулся к Нику.

— Валенти. Портфель по «Мидленду».

— Я... — Ник замялся. — Я думал, это на следующей неделе.

— Вы думали неправильно. — Голос ровный, тихий. — Он был на этой. Я сказал в понедельник.

— Вы сказали...

— Я сказал в понедельник, — повторил Кейн, не повышая тона, и в комнате стало очень тихо. — Повторять не буду. К концу дня на моём столе. Полный. С расчётами.

— К концу дня — это нереально, там...

— Тогда к концу ночи, — сказал Кейн. — Дальше.

Ник закрылся, как будто его выключили. Я смотрела на него — на то, как у него дёрнулась рука к воротнику, — и мне стало его жалко, хотя пять минут назад я его ненавидела.

Потом дошло до Оуэна. С Оуэном было тоньше. Кейн не повышал голос, не давал невыполнимых сроков. Он делал хуже. Он задавал вопросы.

— Брайт. Гринвуд.

— Позиция стабильна, — сказал Оуэн. — Платят по графику.

— По какому графику.

— По реструктурированному. Мы согласовали в марте.

— Покажите.

— Что показать?

— График. — Кейн смотрел на него ровно. — Вы сказали «по реструктурированному графику». Покажите мне этот график. Сейчас.

Оуэн потянулся к ноутбуку.

— У меня не с собой, я...

— У вас позиция, по которой вы отвечаете, и вы не можете показать график, по которому она платит. — Кейн выдержал паузу, короткую, идеально выверенную. — Интересно, что ещё вы «согласовали», чего не можете показать.

Оуэн побледнел. Я никогда не видела, чтобы Оуэн бледнел.

— Я принесу, — сказал он тихо.

— Принесите, — сказал Кейн. — Дальше.

Вот так это и шло. Весь день. И весь следующий понедельник. И вторник. Кейн, ничего не объясняя, планомерно, холодно, идеально вежливо вгонял их обоих в землю. Ник ночевал в офисе два дня подряд, серый, с красными глазами, и перестал шутить, и это было страшнее всего. Оуэн ходил тихий и собранный, но я видела, чего ему это стоит, по тому, как он сжимал челюсть, проходя мимо углового кабинета.

Отдел не понимал, за что. Шептались, строили версии. Никто не угадал.

Угадала я.

Я одна во всём отделе знала, что три дня назад в нише у автомата двое мужчин заключили пари на новенькую, и что третий это услышал. И теперь этот третий, ни слова не сказав, ни разу не помянув ни бар, ни пари, ни меня, методично уничтожал обоих. Из-за меня.

И я не знала, что мне с этим делать, — потому что часть меня, маленькая, стыдная, тёплая, при виде того, как он вступается за меня молча, ничего не требуя, никак это не называя, была ему благодарна. А другая часть была в ужасе. Потому что если он делает такое из-за пари, о котором я даже не должна знать, — то что он вообще за человек.

Я не выдержала во вторник вечером.

Весь день во мне копилось — жалость к Нику, ужас перед Кейном, стыд, злость, особенно злость на то, что он решает всё за меня, вершит какое-то своё холодное правосудие, а меня даже не спросил, — и к вечеру это стало больше меня.

Я дождалась, пока этаж опустеет. И пошла к его кабинету.

Дверь была приоткрыта. Он сидел за столом, без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, и читал что-то с экрана, и лицо было подсвечено снизу, резкое, усталое.

Я постучала по стеклу.

— Можно?

Он поднял глаза. Что-то мелькнуло в них — он не ждал меня, — но лицо тут же выровнялось.

— Заходите.

Я вошла. Закрыла за собой дверь — сама, не знаю зачем, — и встала перед его столом, и сердце у меня колотилось так, что было слышно.

— Перестаньте, — сказала я.

— Что перестать.

— Гнобить их. Ника и Оуэна. Перестаньте.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня — спокойно, внимательно, как на любопытную задачу.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаете. — Голос у меня дрогнул, и я его выровняла. — Вы всё прекрасно понимаете. Вы стояли в коридоре в четверг. У автомата. Вы всё слышали.

Тишина. Он не стал отпираться. Это было хуже всего — что он даже не попытался.