— Давно зуб болит? Ночью сильнее становится?

Женщина смутилась, убрала ладонь и кивнула. Рядом с ней немедленно возникли две соседки, готовые рассказать о болезни больше самой пациентки.

— Третий день мучается Аксинья, к утру совсем извелась. Лекаря у нас давно нет. Сама выдернуть не может.

— Дёргать здесь все мастера. Дайте осмотрю.

Я попросил Аксинью сесть возле окна и повернуться к свету. Для осмотра принесли свечу, маленькое зеркальце и чистую ложку. Я вымыл руки, обернул ручку ложки прокипячённым полотном и осторожно отвёл щёку.

Сам зуб выглядел целым. Десна возле заднего коренного покраснела и отекла, под её краем застряли волокна мяса. Небольшой карман уже начал гноиться, однако распухшая щека пока оставалась мягкой, рот открывался свободно, жара у женщины не было. При должном уходе зуб можно было сохранить.

— Вырывать ничего не станем. У тебя воспалилась десна, туда забилась пища.

Я промыл карман тёплой солёной водой, осторожно вычистил остатки полотняной нитью и снова осмотрел десну. Аксинья морщилась и вцепилась пальцами в край лавки, зато уже через несколько минут смогла сомкнуть челюсти без прежней боли.

— Утром и вечером полощи рот тёплой водой с солью. После еды очищай промежуток чистой нитью, руки перед этим мой. Если найдётся шалфей, заваривай и полощи. От водки и чеснока седмицу-другую воздержись.

— Значит, зуб останется? Я уже клещи приготовила, только духу не хватило.

— Клещи спрячь от греха подальше.

Аксинья расплакалась, обняла меня и тут же отступила, смутившись собственной смелости. Толпа загудела с новой силой. Спасённый от клещей зуб произвёл на казаков едва ли не большее впечатление, чем операция на грудной клетке. Один мужчина сразу потребовал посмотреть его десну, другой вспомнил про больное колено, а старуха из дома Гаврилы объявила, что у неё уже десять лет шумит в ушах.

Максим Фёдорович разогнал желающих взмахом нагайки. Он отвёл меня в соседний курень, где хозяева приготовили лавку, одеяло и таз с водой. Перед уходом старый казак задержался у двери.

— Отдыхай, пражский лекарь. За Гаврилой присмотрят, Степан тебя позовёт при любой беде. Завтра разговор продолжим, у нас к тебе много вопросов.

Дверь закрылась. Я умылся, лёг на лавку и накрылся одеялом, ожидая, что провалюсь в сон раньше, чем голова коснётся свёрнутой одежды по старой армейской привычке. Усталость и вправду навалилась на тело, однако сна всё не приходило.

За стеной разговаривали хозяева, во дворе лаяла собака, где-то дальше кричали пьяные казаки. Черкасск жил обычным вечером, а я лежал в чужом теле в чужом времени, без малейшего понятия, как вернуться обратно.

Если поутру я не окажусь в привычном теле, то нужно было думать, что делать.

Можно было двинуться в Петербург. Там мои знания быстрее всего заметят, а при удаче получится открыть настоящую клинику. Я мог сделать многое, но для начала стоило обосноваться самому и сразу не высовываться, чтобы ненароком под горячую руку будущей великой императрицы не попасть.

Путь до Петербурга измерялся тысячами вёрст. У меня не было денег, документов, лошади, карты и надёжной легенды. На дороге может возникнуть великое множество проблем. Но даже если доберусь, то я рисковал оказаться среди бродяг, ведь для настоящей клиники требовались дом, разрешение, оборудование, лекарства и покровитель с достаточным влиянием.

По итогу я просто повернулся на другой бок и подумал, что утро вечера всяко мудренее будет.

Разбудили меня затемно. Кто-то настойчиво тряс за плечо, и первое мгновение я пытался вспомнить, почему дежурная медсестра не включила свет, но тут же над лавкой возникла борода Степана Кривого.

— Поднимайся, лекарь, Гаврила хрипеть начал. Марфа за тобой прислала, сама возле него места себе не находит.

Сон слетел моментально. Я вскочил, натянул сапоги и зипун, плеснул в лицо холодной водой из таза. За окном ещё держалась ночь, первые петухи только готовились заявить миру о своей важности. Степан уже вышел во двор, поэтому догонять его пришлось бегом.

В доме Лунёвых горели свечи. Гаврила лежал полусидя, тяжело дышал и морщился при каждом движении. Марфа держала его за руку, старуха стояла перед иконами, а возле лавки толклись двое соседей, готовых помочь советом и окончательно испортить мне утро.

— Посторонние выходят во двор. Марфа остаётся, свечу держите ближе к груди.

Соседи послушались после короткого спора со Степаном. Я вымыл руки, снял верхний слой повязки и осмотрел промасленное полотно. Крови прибавилось совсем немного, воздух под кожей не скапливался. Температура у Гаврилы поднялась, хотя сильного жара пока не было. Пульс частый, дыхание болезненное, сознание ясное.

— Хрип давно появился? Он снова синел или терял сознание?

— С полчаса уже хрипит, говорить трудно стало. Воду пил понемногу, всё делала по твоему слову.

Я попросил Гаврилу сделать осторожный вдох, приложил к груди свёрнутое полотно и выслушал обе стороны. Справа дыхание проходило хуже, в горле у него собралась мокрота. Раненый всю ночь боялся кашлянуть из-за боли и теперь расплачивался за терпение.

— Гаврила, сейчас придётся прокашляться. Прижми ладонью повязку и сделай несколько глубоких вдохов.

— При вдохе пикой ворочает. Я лучше ещё немного потерплю.

— Уже дотерпелся до хрипа. Выполняй, пока я добрый и ничего тебе не зажал.

Казачка помогла сесть мужу выше, а я приказал кашлять. Вышло тяжело, и казак согнулся пополам, но смог выплюнуть в миску густой сгусток с кровью, что сразу хрип ослабило.

Я сменил промокшее полотно вокруг дренажа, обработал кожу и заново затянул повязку. Рана выглядела приемлемо для тех условий, в которых её пришлось чистить. Запаха гниения не появилось, кровотечение не возобновилось, края сохраняли нормальный цвет. Для человека с пробитой грудью Гаврила держался вызывающе хорошо.

— Муж у тебя крепкий и везучий.

— Значит, теперь поправится? Можно детям к нему зайти?

— Шансы хорошие, если жар не усилится и рана останется чистой. Детей пускай по одному, руками повязку трогать запрети. Ему нужно каждые два часа глубоко дышать и кашлять, сколько бы он ни ругался.

Гаврила приоткрыл глаза и попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса, однако голос прозвучал крепче.

— Ты меня вчера с того света за кафтан вытащил. Делай что считаешь нужным, лекарь, ругаться стану только для бодрости.

— Если силы на ругань появились, половину работы организм уже сделал. Вторую половину ему портить не будем.

Марфа вынесла мне кружку тёплого узвара и ломоть хлеба. Я выпил прямо возле лавки, ещё раз проверил Гаврилу и оставил подробные указания. К вечеру следовало сменить внутреннее полотно, утром снять дренаж при хорошем состоянии, а каждые несколько часов давать воду и жидкую пищу малыми порциями. Сильная одышка, синюшность, спутанная речь или пропитанная кровью повязка означали срочный вызов.

Во двор я вышел вместе со Степаном. Небо только начинало сереть, над крышами тянулся печной дым. Возле ворот нас уже ждал Максим Фёдорович, одетый в тёмный кафтан и высокую шапку. Старый казак выслушал мой отчёт, одобрительно крякнул и поманил за собой.

— Раз Гаврила до утра дожил, пойдём прогуляемся. Есть у меня к тебе одно дело, времени оно много не займёт.

— Если дело опять связано с дыркой в человеке, сперва дайте поесть. На пустой желудок я становлюсь суровым и начинаю экономить нитки.

— Никакой крови сегодня не обещаю. Завтрак получишь после разговора.

Мы пошли по просыпающемуся Черкасску. Ночная грязь на улицах уже схватилась тонкой коркой, но под сапогами быстро превращалась в кашу. Из дворов выводили лошадей, женщины несли воду, у лавок снимали ставни. В стороне ударил колокол, и несколько казаков на ходу перекрестились.

При дневном свете столица Войска Донского удивляла ещё сильнее. В моём времени словом «столица» называли город, который можно пересекать несколько часов даже на машине. Черкасск укладывался в человеческий шаг. От окраины до центра здесь удавалось добраться за короткую прогулку, а большинство жителей знали друг друга по имени, родне и старым дракам.