Двое других ворвались через пролом. Сыч собрал людей у сарая, казаки встретили их пистолями и пиками. Один упал сразу, второй успел ранить Матвея в бок и погиб под тремя ударами. Пролом закрыли горящей телегой, развернув её поперёк ограды. Пламя мешало подойти снаружи и одновременно освещало нас лучше дневного солнца.

До рассвета оставалось меньше часа. Восточный край неба начал сереть, и нападавшие это тоже заметили. Они собрались для последнего натиска, перекрикиваясь за оградой.

— Если ворвутся, отходим к амбару, — сказал я Сычу. — Раненых помещаем за мешки. Дверь держим до последнего.

— Не ворвутся. У них тоже кровь кончается.

Последняя атака оказалась самой короткой. Степняки приблизились, попытались дать залп, но мы тут же ответили хлопками выстрелов, тут же остудившими пыл. Над степью почти сразу затрубили. Атакующие замерли и почти сразу стали отходить. Пара бойцов развернулась в сёдлах, продолжая палить из луков и закрывая людям отход.

Преследовать мы не стали, дураков среди нас не было. Степняки давно были известны своими ложными отходами, а потому двигаться за стену никто не стал, а я вернулся к раненым. Молодой казак со стрелой в груди оставался жив, хотя дышал всё хуже. Матвею рассекли бок без повреждения живота, старик у колодца получил глубокую рану плеча, ещё троим требовались перевязки.

Возле ворот нашли одного живого степняка с раздробленным бедром. Казаки втащили пленного во двор и положили рядом с телом человека, которого я рубанул по руке. Я остановил кровь жгутом и осмотрел рану. Нога ниже повреждения побелела, пульса на стопе не было, кость стала месивом. Без ампутации он умрёт от кровопотери или позднее от заражения.

— Кто вас послал? — спросил Сыч. — Откуда знали про хутор?

Пленный молчал. Лицо у него посерело, на губах выступила кровь. Он посмотрел на белую повязку с красным крестом и перевёл взгляд на мои руки.

— Я могу остановить кровь и отнять разбитую ногу, — сказал я. — Будешь говорить — получишь шанс дожить до суда.

Степняк понял достаточно. Его губы растянулись в слабой ухмылке, а в глазах появилось злое веселье человека, сохранившего последнюю карту.

— Ты своим слишком веришь, лекарь.

Топот копыт послышался после восхода. Дозорный дал сигнал, и все похватались за оружие, смотря на широкую полосу пыли, приближающейся к нам. Среди неё блестели пики, и успокоились мы только в то мгновение, как показалась хоругвь.

Казаки увидели хутор задолго до ворот. Колонна замедлилась, песня и разговоры стихли, передние ряды растянулись. Им открылись обугленная крыша сарая, рухнувшие ворота, пролом в частоколе и тела, которые мы ещё не успели убрать.

Максим первым спрыгнул с коня. Он прошёл через двор, глядя на убитых, нашёл глазами Фёдора возле стены и только после этого подошёл ко мне.

— Сколько потеряли?

— Климов, двое казаков и один возчик мертвы. Харламов до вечера не дотянет, остальные ранены в разной степени.

Казак медленно потянул шапку, крестя грудь. Люди за его спиной сразу поняли всю тяжесть, отчего шапки одна за другой стали покидать головы.

— Ватагу взяли у солёной балки, — сказал есаул. — Двадцать семь положили, этих захватили живыми. Остатки ушли к Манычу.

— Поздравляю, — ответил я. — Пока вы громили тех, кого вам оставили для приманки, вторая часть ватаги пришла сюда.

Кочетов резко повернул голову. Его усы были забрызганы кровью, в седле за ним висели два трофейных колчана.

— Следи за языком, пражанин. Мы приказ исполняли.

— Я тоже. Приказ требовал сидеть здесь и ждать, пока нас вырежут. Мы почему-то исполнили его плохо.

Во дворе стало тихо. Фёдор поднялся у стены, придерживая здоровой рукой раненое плечо. Несколько казаков из второй сотни встали рядом с ним. Рябов подошёл ближе, и взгляд у него не выражал ничего доброго.

— Я оставил охранение. По нашим расчётам, враг находился в семи вёрстах к югу.

— По вашим расчётам враг четыре дня убегал и каждый раз показывал след. Я предупреждал, но вы оставили нас.

— Борис прав, — произнёс Фёдор. — Они пришли прямо к хутору. С трёх сторон, с факелами и тараном. Так случайные разбойники пустой двор не штурмуют.

— Один из умирающих говорил по-русски, — добавил я. — Он знал, что основная сотня ушла далеко. Перед смертью посоветовал меньше доверять своим.

Эти слова изменили лица вокруг. Казаки начали оглядываться друг на друга, и Рябов сразу это заметил.

— Разговоры прекратить. Мёртвых собрать, раненых готовить к дороге. Пленных держать порознь.

Он повернулся к Кочетову и приказал выставить людей за частоколом. Сотник стиснул зубы, однако подчинился. Максим отвёл меня к колодцу. На его рукаве засохла кровь, под левым глазом наливался синяк.

— Надо было заставить Рябова взять вас с собой, — сказал он. — Я поверил, что вернёмся раньше.

— Вернулись вы вовремя... Для похорон.

Максим кивнул, пусть и слова вышли жёстче.

— Пленных спрашивали? — поинтересовался я.

— Да, с плетью и пряником. Оба молчат.

— В городе попробую разговорить. Сейчас у меня живые важнее.

Максим кивнул и пошёл помогать с телами. Я вернулся к Фёдору, разрезал остаток рукава и занялся плечом.

Наконечник вошёл сверху, прошёл через мышцу и остановился возле лопатки. Крупные сосуды уцелели, кисть двигалась, пальцы чувствовали прикосновение. После ночи в ране уже находились грязь, ткань и обломки древка, поэтому оставлять железо до Черкасска было опасно.

Фёдор сел на перевёрнутое ведро и зажал зубами ремень. Я расширил вход, провёл зонд вдоль наконечника, ухватил железо щипцами и вытянул по каналу. Он выдержал молча, только каблуки вырыли две борозды в земле.

— Теперь куль с дерьмом вытащил из тебя железку, — сказал я, промывая рану вином.

— Полезный куль, — выдохнул Фёдор. — Я это сразу говорил.

К полудню хутор превратился в перевязочный пункт. Людей с лёгкими ранами посадили в сёдла, тяжёлых уложили на телеги поверх сена и одеял. Климова и остальных погибших завернули в плащи.

Харламов умер, пока его переносили. Копьё распороло кишечник, живот стал твёрдым, пульс исчезал под пальцами. Он попросил передать жене серебряный крест и тихо ругался, когда боль усиливалась. Я держал его за руку до последнего вдоха.

Карай нашёлся возле северной балки. Конь вернулся к колонне сам, с порванным поводом и кровью на груди. Кровь принадлежала человеку, которого он растоптал у ворот, на самом Карае обнаружились две неглубокие царапины.

Обратная дорога заняла почти три дня. Отряд двигался медленнее, чем на охоте, впереди и сзади постоянно шли усиленные дозоры. Пленных вели возле телег, связывали на ночь по разным сторонам стоянки и кормили отдельно.

Они продолжали молчать. Первый смотрел сквозь людей и отвечал плевком, второй понимал русскую речь слишком хорошо для своего притворства. Следы верёвки на его запястьях воспалились, и я обработал их, получив в ответ презрительную улыбку.

— В Черкасске улыбаться станет труднее, — предупредил Фёдор. — Там пражанин достанет из сумки учёную железку.

— Для начала я дам им воды и позволю поспать. Уставший человек иногда охотнее выбирает правду.

Фёдор посмотрел на мои инструменты и решил, что смысл прячется между словами. Разубеждать его я не стал.

Город показался к вечеру третьего дня. Низкие дома лежали среди проток, над крышами поднимался дым, у пристаней темнели лодки. После степи Черкасск должен был выглядеть спокойным, тесным и почти домашним. Спокойствия в нём не было. Возле ворот собралось слишком много вооружённых людей. Они пропустили колонну, узнавая родных среди раненых, однако обычных криков и шуток не слышалось. Люди говорили коротко, сбивались в группы и замолкали при появлении старшин.

Пока телеги проходили внутрь, я уловил несколько обрывков. Кто-то говорил про государевых людей, другой требовал созвать круг, третий проклинал Петербург. Старик возле стены уверял, что к утру в город войдут солдаты.