Озеров открыл глаза. Повязка скрывала половину лица, но голос уже окреп.

— Оба можете хвалить друг друга позже. Сначала скажите, проживу ли я до проверки.

— Сегодня проживёте, — сказал я. — Завтра снова отвечу на этот вопрос. Вам нельзя вставать, двигать головой и спорить с врачами. Появятся жар, рвота, судороги, слабость в руке или ноге, ухудшится зрение — доктор Мейер зовёт меня немедленно.

— Проверку всё равно проведу. Я ради неё через половину России ехал и стрелу получил.

— Проведёте лёжа. Писари умеют носить книги, атаман умеет отвечать стоя.

Мейер прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Премьер-майор посмотрел на меня единственным открытым глазом и коротко рассмеялся, затем поморщился от боли.

— Хорошо, пражский лекарь. Завтра начнём считать донские сабли с вашей. Сегодня я согласен полежать.

Крымское вино предназначалось премьер-майору Озерову. После извлечения стрелы доктор Мейер запретил пациенту пить, зато распорядитель уже успел откупорить бутылку и принести её в мой дом вместе с двумя серебряными кубками. Возвращать добро в войсковой погреб никто не собирался, поэтому к вечеру мы с немецким доктором сидели у открытого окна и понемногу уничтожали лекарство, которое перестало требоваться раненому.

Разговаривали мы на латыни. Мейер хорошо понимал русский, однако временами застревал на нужном слове, а моего немецкого хватало на приветствие, счёт и требование сдать оружие, что засело ещё из фильмов. А объяснять, почему я знаю фразы «не стрелять», «руки вверх» и «Гитлер разбит», было бы очень трудно, а в особенности — кто такой Гитлер.

Вино оказалось густым, терпким и слишком сладким на мой вкус. После бессонной ночи и операции оно быстро нагрело лицо, зато руки наконец перестали дрожать. На столе между нами лежал отмытый наконечник стрелы, а рядом стоял винтовой захват Кондрата.

Мейер поднимал железо к свету, рассматривал четыре губы инструмента и возвращал на место. Несколько раз он собирался заговорить, делал глоток и снова замолкал. Его терпения хватило примерно на половину кубка.

— Скажите прямо, коллега, где вы научились так работать? — спросил он на латыни. — Я видел опытных хирургов в Мюнхене, Вене и Петербурге. Но вы слишком быстро сориентировались и придумали новый инструмент.

— У каждого есть свои удачные дни. Сегодня был мой.

— Ещё вы говорите по-русски как уроженец Рязани, называете себя пражанином и живёте среди донских казаков. Для совпадения много странных случайностей в одном месте.

— Так случается порой.

Я не стал в длинную растекаться в объяснениях, прекрасно понимая, что вряд ли мы встретимся ещё хоть раз за стенами Черкасска. Потому пришлось выдать ёмкую версию моей истории.

Мейер откинулся на стену и улыбнулся. В его взгляде оставалось сомнение, но прямого обвинения я не услышал.

— Очень несчастная дорога для человека с редкими способностями. Почему вы всё ещё здесь? В Петербурге за один такой случай вас приняли бы в госпиталь или хотя бы представили Медицинской канцелярии.

— До Петербурга несколько тысяч вёрст. У меня недавно появились дом, конь и первая приличная сабля. Две недели назад не имелось даже сапог. Сначала требуется заработать на дорогу и получить бумаги, которые переживут следующую встречу с разбойниками.

— Бумаги важнее сабли, — согласился Мейер. — В столице человек без свидетельств быстро превращается из учёного врача в бродячего цирюльника.

— Тогда объясните, каким образом немецкого доктора допустили к чиновнику такого чина. Россия сейчас воюет с прусским королём. После каждого вашего слова охрана должна искать под кроватью карту Петербурга.

Мейер поднял палец и с достоинством поправил меня. В эту минуту он выглядел человеком, у которого задели самую важную часть родословной:

— Я баварец. Прошу никогда не путать честного уроженца Мюнхена с пруссаком.

— Для казака за стеной вы оба немцы.

— Для казака, возможно. Для Военной коллегии между нами имеется существенная разница. Баварский курфюрст не служит Фридриху, баварцы сражались против пруссаков в имперском войске. Я девять лет живу в России, принёс присягу, имею свидетельства из Ингольштадта и рекомендации двух русских генералов. Иван Сергеевич знает меня давно и доверяет моим рукам.

— Значит, одного слова «баварец» всё-таки оказалось мало.

— Для начала разговора его хватает. Остальное решают служба и документы.

Он рассмеялся и разлил остатки вина поровну. Ответ мне понравился. Мейер получил своё место рядом с премьер-майором тем же способом, который предстоял мне: сначала доказал пользу, затем обложил её печатями и именами влиятельных людей.

— Если решитесь приехать в столицу, найдите меня, — продолжил он. — Обычно я живу возле Литейной части, адрес оставлю письменно. Покажу ваши инструменты знакомым, помогу представить прошение и подтвержу, что видел вашу работу. После сегодняшней операции такое свидетельство кое-что значит.

Несколько секунд я молчал. Петербург всё это время оставался далёкой точкой, к которой требовалось когда-нибудь начать двигаться. Теперь в городе появился человек, готовый открыть хотя бы первую дверь.

— Вы плохо выбираете знакомых, доктор Мейер. Сначала премьер-майор со стрелой в голове, теперь подозрительный пражанин без бумаг.

— Зато скучать не приходится. В столице слишком много врачей, которые умеют говорить о науке и боятся прикоснуться к ране. Там человек ваших способностей найдёт место.

Я протянул ему руку. Мейер пожал её удивительно крепко.

В дверь ударили костяшками, после разговора с немцем я уже представил себя Штирлицем в анекдоте, но внутрь вошёл один из атаманских казаков, снял шапку и оглядел пустую бутылку.

— Степан Данилович требует пражского лекаря к себе. Доктору Мейеру велено вернуться к премьер-майору, тот проснулся и хочет увидеть писарей.

— Писарей ему пока нельзя, — одновременно сказали мы.

Казак пожал плечами. Спор двух врачей с премьер-майором его явно не касался. Мейер забрал кубки, наконечник и обещал передать Озерову наше общее решение.

Я надел кафтан и пошёл следом за посыльным. Войсковой атаман ждал в доме, приготовленном для столичного гостя. Возле ворот стояла усиленная охрана, во дворе толпились офицеры из свиты, казаки и двое перевязанных солдат.

Озерова разместили в верхней комнате с открытыми ставнями. Мейер уже сидел возле кровати, держал пальцы на запястье пациента и не позволял поручику развернуть дорожную канцелярию. Степан Данилович стоял у окна с перначом под мышкой.

Майор выглядел плохо. Правая половина лица распухла, повязка закрывала щёку и глаз, губы побелели. При моём появлении он пошевелил пальцами обеих рук и потребовал воды ясным голосом.

Я проверил зрачки, движения, речь и повязку. Кровь почти перестала проступать. Пульс оставался частым, жара пока не было, зрение в правом глазу сохранилось.

— Ну? — спросил Ефремов. — Только без учёных оговорок.

— Майор выживет. Ближайшие дни останутся опасными из-за жара и нагноения, однако саму операцию он перенёс. Сейчас ему нужны покой, вода и доктор Мейер рядом.

— Слышали? — Озеров повернул голову к поручику и тут же поморщился. — Несите книги.

— Книги останутся в сундуке, — ответил я. — Начнёте проверку завтра, если не появится жар. Сегодня ваши обязанности состоят из сна и дыхания.

— Я ради обязанностей сюда приехал.

— Поэтому постарайтесь до них дожить.

Мейер одобрительно кивнул. Ефремов долго смотрел на майора, затем приказал поручику оставить одного писаря за дверью и унести остальные бумаги. Спор закончился раньше, чем Озеров успел собрать силы для нового приказа.

В соседней горнице уже ждали войсковые старшины. Вдоль стен стояли лавки, на столе лежала карта окрестных степей, донесение поручика и две калмыцкие стрелы. Максим Фёдорович сидел ближе к атаману. Кроме него собрались ещё восемь седых казаков, лица многих я видел на площади и в соборе.