Казаки загудели и потребовали от Прохора выполнить уговор. Он ещё несколько секунд сверлил меня взглядом, затем отстегнул перевязь и положил саблю передо мной. Я вынул клинок на ладонь, проверил заточку и вернул в ножны.

— Сабля хорошая, носить буду бережно. За шарлатана можешь рассчитаться ещё одним тостом.

Прохор тяжело сел на лавку. Злость держалась недолго, затем он сам начал растирать шею и расспрашивать, куда именно я нажал. Показывать секрет я отказался, сославшись на пражскую врачебную клятву, которой никогда не существовало.

Степан Кривой поднялся с кружкой. Он дождался тишины и указал на меня рыбьим хвостом.

— Выпьем за хитрого немца. Он наших лечит, наших борет, наших веселит!

В сознание я вернулся медленно и с большим недовольством. Голова гудела, во рту поселился отряд степных землекопов, а язык по ощущениям использовали для чистки сапог. Надо мной висел незнакомый потолок с закопчёнными балками. Справа стояла лавка, слева валялся один сапог, второй обнаружился возле печи.

Вчерашний вечер возвращался отдельными кусками. Кружки, тосты, рассказы про татар, новая сабля на столе и Прохор Шумилов, который несколько раз пытался выведать секрет моего трюка. После неизвестно какой кружки Степан учил меня казачьей песне на каком-то невообразимом варианте суржика, Максим Фёдорович спорил с хозяином о цене кувшина, а кто-то предлагал проверить, умеет ли пражский лекарь танцевать вприсядку. И ноющие колени подсказали, что всё же станцевал...

Судя по целым рёбрам и отсутствию крови на рубахе, праздник прошёл вполне достойно. Сабля Прохора лежала рядом с лавкой, кошелька у меня всё равно не было, одежда сохранилась почти полностью. Потеря одного сапога временно считалась приемлемой платой за начало новой жизни.

Я сел, дождался, пока комната перестанет покачиваться, и нашёл второй сапог. Дом принадлежал Максиму Фёдоровичу, до кабака отсюда было минут десять ходьбы. Каким образом меня доставили на лавку, память сообщать отказывалась.

Во дворе плеснула вода. Следом раздалось энергичное фырканье, от которого моя голова отозвалась новой волной боли. Я вышел на крыльцо и увидел хозяина.

Максим Фёдорович стоял возле колодца по пояс голый и выливал на себя второе ведро. Холодная вода стекала по седым волосам, старый казак только крякнул и потянулся за третьим. Вид у него был свежий, глаза ясные, руки двигались уверенно.

— Доброе утро, пражский гуляка. Спать ты горазд, солнце уже половину двора обошло.

— Человеку после тяжёлой работы нужен отдых. Некоторые всю ночь лили в него настойку и теперь притворяются невиновными.

— В тебя никто силой не вливал. Кружку ты держал крепче сабли.

Он опрокинул на голову третье ведро и протянул мне пустую бадью. Я посмотрел на ледяную воду в колодце, вспомнил состояние собственного черепа и решил ограничиться умыванием. Организм пережил переселение в другую эпоху, татарский плен и две операции. Испытывать его ещё и казачьим закаливанием казалось расточительством.

Максим вытерся грубым полотном, натянул рубаху и сразу перешёл к делу. По его тону стало ясно, что новость он припас хорошую.

— Город всё порешал. Атаман дал добро, дом тебе выделяют, первый месяц живёшь без платы. Дров на неделю подбросят, остальное добывай сам.

— Вот теперь утро действительно доброе. Показывай владения, пока решение не передумали.

— Сначала кваса выпей и хлеб возьми. Дом никуда не убежит, хотя после весеннего разлива мог бы попробовать.

Завтрак вернул мне способность думать. Через четверть часа мы вышли со двора и направились к северной части Черкасска. Саблю я повесил на пояс, впервые почувствовав её вес при ходьбе. Ножны били по ноге, рукоять цеплялась за зипун, а прохожие посматривали на новое оружие с интересом.

Максим вёл через несколько станиц внутри города, здоровался почти у каждого двора и коротко рассказывал последние новости. О выигрыше Прохора знали уже все. Один старик попросил меня показать немецкое колдовство, две женщины предложили поднять их мужей, а мальчишки некоторое время шли следом и пытались нажимать друг другу пальцами под ухо.

Будущий дом стоял возле узкого проезда, в стороне от шумных торговых рядов. Невысокий курень поднялся на крепком подклете, крыша местами просела, один ставень висел на единственной петле. За плетнём находились сарай, маленькая баня и заросший двор. Колодец стоял через два дома, до Дона можно было дойти за несколько минут.

— Здесь жил Ефим Кругляк, старый казак. Три недели назад помер во сне, родни в Черкасске не осталось. Имущество забрали дальние племянники, курень отошёл войску.

— От чего умер? Перед смертью долго болел, кашлял, покрывался сыпью?

— Лет ему было под восемьдесят, по вечерам пил, утром ругал власть. Уснул после ужина, крепко сдобренного горилкой, и больше не проснулся.

Я кивнул и вошёл внутрь. Запах стоял тяжёлый: пыль, старая овчина, мыши и холодная зола. В первой комнате имелись два окна, большая печь, стол и лавки. Вторая была меньше, там сохранились кровать, сундук без крышки и покосившаяся полка. Половицы скрипели, возле трубы темнел старый подтёк.

Дом видел лучшие годы. Крыша требовала ремонта, печь следовало проверить, а от старой постели я собирался избавиться сегодня же. При этом основные требования выполнялись. Передняя комната подходила для приёма, в задней можно жить, печь позволяла кипятить воду и инструменты, сарай годился под склад и маленькую мастерскую.

— Беру. Когда нужно подписать бумаги и кому платить?

— Бумаги атаманский писарь подготовит. Месяц пройдёт, тогда решат про плату или службу войску. Хорошо лечить будешь, лишнего с тебя не возьмут.

— Лечить буду хорошо. За лишнее мы ещё поторгуемся.

Максим передал мне тяжёлый ключ и отправился по делам. Я остался посреди пустой комнаты, покрутил железку в ладони и неожиданно улыбнулся. Два дня назад у меня не было даже собственной рубахи. Теперь появились дом, работа, пациенты, сабля и первый долг за будущую аренду.

Радоваться долго не получилось. Сначала следовало проверить людей, которых я уже успел разобрать на части и собрать доступными средствами. Я запер дверь, спрятал ключ за пояс и направился к Лунёвым.

Гаврила сидел на лавке, ел жидкую кашу и спорил с женой. Цвет лица стал лучше, жар почти ушёл, дыхание оставалось болезненным. Рана выглядела чисто, края держались, отделяемого было мало.

— Сегодня пройдёшь два раза по комнате. Марфа идёт рядом и поддерживает, если закружится голова.

— До двора можно дойти? Я на солнце хочу, в доме уже стены пересчитал.

— До двора доберёшься завтра при хорошем состоянии. Сегодня учишься нормально дышать и не изображать здорового.

Я снова заставил его кашлять, проверил повязку и показал Марфе, где искать признаки воспаления. Гаврила уже мог говорить длинными фразами и жаловаться на больничный режим. Для тяжёлого ранения это было прекрасным признаком.

Данила встретил меня руганью. Нога болела всю ночь, гипс стал теснее, а мать не позволила ему даже сесть без разрешения. Я успокоил родственников, раздвинул края продольного разреза и осмотрел пальцы.

Кожа оставалась тёплой, ногти после нажатия быстро розовели, чувствительность сохранилась. Отёк увеличился в ожидаемых пределах, поэтому повязку я ослабил и добавил мягкое полотно возле края. Данила пошевелил пальцами и признал, что стало легче.

— Сегодня лежишь, ногу держишь выше. Костыли начинаем осваивать через три дня, если раны будут чистыми.

— Три дня на лавке я не выдержу. Дай хотя бы до двери добраться.

— Попытаешься встать, мать позовёт меня. Я добавлю гипса и замурую тебя до пояса.

Мать Данилы поддержала угрозу с таким удовольствием, что пациент сразу замолчал. Я оставил небольшую дозу опийной настойки на ночь, предупредил об опасности лишних капель и вернулся к своему дому.

Возле ворот уже ждали Степан Кривой, Кирюха и Аксинья. За ними стояла телега с вёдрами, мешками извести, вениками и чистой соломой. Новость о выделенном лекарю курене успела обойти город раньше меня.