— Нет. Кто-то всё это спланировал.

К двум часам ночи заболевших насчитали пятьдесят восемь. В соседнем доме закончились лавки, и людей укладывали на снятые с петель двери. Во дворе кипели три котла. В одном готовили питьё с солью и мёдом, во втором вываривали полотно, третий оставили для воды. Перепутать их было легче лёгкого, поэтому я приказал обвязать ручки разными лоскутами и выставил возле каждого по человеку.

Хватало ли этого? Ничерта. Каждые пятнадцать-двадцать добавлялся новый больной. И шли они столь постоянным потоком, что я не представлял, что можно сделать для того, чтобы облегчить их страдания.

Шульц, бывший мне помощником, осмотрел очередную пострадавшую и поднялся с колен.

— В этом доме оставлять её нельзя. Здесь даже пройти между больными трудно.

— Через двор пустуют ещё два куреня. Хозяева уехали на дальний хутор.

— Кто даст разрешение занять их?

— Тот, кто успеет первым. Пошлите драгуна к Карташеву, казака к Ефремову. Пока они спорят, ломайте замки.

Шульц посмотрел на меня, ожидая шутки. Я уже разворачивал следующего больного к свету.

— Вы отвечаете за это распоряжение, Сверидов.

— Запишите моё имя на дверях.

По моему приказу сработали быстро. Не прошло и пяти минут, как затрещали замки. И к тому моменту, когда пришли первые согласия от начальства, туда уже понесли первых больных. Людей пришлось разделить по состоянию. Тех, кто мог пить и самостоятельно ходил до ведра, перевели в дальний дом. В среднем доме лежали ослабевшие, нуждавшиеся в постоянном отпаивании. Ближний курень заняли дети, старики и люди с непрекращающейся рвотой. На дверях появились дощечки с числом больных и именем старшего помощника. Грязная посуда оставалась внутри, чистую принимали у порога. Родственникам разрешили передавать еду, вход во двор закрыли.

Шульцу дважды объяснять порядок не потребовалось. Он быстро разделил помощников на пары, назначил обходы и заставил Степана завести отдельный лист для каждого дома. Даже опийный сундук, до сих пор опечатанный по приказу Карташева, перестал вызывать споры. При этой хвори опий мог подарить несколько тихих часов и отнять возможность заметить угасание дыхания. Мы обходились без него.

С каждым часом Шульц забирал на себя всё больше работы. Я называл признаки, он через полчаса уже находил их сам. Сухой язык, нитевидный пульс, холодные кисти, редкая моча. Он перестал спрашивать разрешения на каждую кружку раствора и сам уменьшал порцию, если больного рвало.

Но сколько бы мы ни старались, смерть обмануть не получалось. Помер один из стариков. Он был без сознания, и напоить его не получалось. За ним через час потеряли беременную женщину. Ещё двоих детей удалось потянуть чуть больше. Их отец уверял, что пили воду только из дворцового колодца, но потом выяснилось, что вечером бабка варила кашу на воде, которую принесли с площади до официального их закрытия. И если брата мы ещё смогли удерживать на этой стороне жизни, то вот смерть сестры стала вопросом времени. Мы пытались её отпоить и согреть, но её постоянно рвало, и в одно мгновение грудь девочки поднялась в последний раз.

Мать закричала. Её вывели во двор, тело накрыли простынёй. Я остался у лавки, потому что рядом лежал её сын и видел всё. Он протянул руку к сестре.

— Дяденька лекарь, она проснётся?

Я поправил одеяло на его плечах.

— Она умерла. Тебе нужно пить, чтобы остаться с отцом и матерью.

Мальчик отвернулся к стене. Устинья принесла свежую кружку и села возле него. Я перешёл к следующей лавке.

Второй ребёнок умер утром в дальнем курене. Младенца скрывали дома до судорог. Когда родители решились принести его, кожа уже посинела, дыхание срывалось. Мы успели только понять, насколько поздно его доставили.

После четвёртой смерти Шульц остановил меня в сенях и сунул в руки кусок хлеба.

— Ешьте, пока есть две свободные минуты.

— От хлеба больных меньше не станет.

— От вашего падения их станет больше. Я не собираюсь объяснять Карташеву, почему позволил единственному человеку, знающему этот порядок, умереть от упрямства.

Хлеб застревал во рту. Я запил его остывшим отваром и вернулся к спискам. Спать хотелось так сильно, что строки расплывались. Несколько раз я ловил себя на одной и той же записи. Руки пока слушались, голова ещё могла считать пульс и объём выпитого, а значит, нужно было работать до последнего.

Чуда не случилось. Лапчатка уменьшила понос у части взрослых, солёное питьё вернуло сознание нескольким тяжёлым, однако болезнь продолжала забирать тех, кого принесли поздно. Здесь отсутствовали иглы, растворы для вливания в вену, лаборатория и возможность определить возбудителя. И ведь это был не мой профиль, я не до конца понимал, как бороться, ведь это не пуля, что застряла в ране, не перелом, ни ампутация. Враг был невидим и не готов был поддаваться.

К утру больных стало шестьдесят четыре. Ефремов прислал ещё двенадцать женщин для ухода, Карташев выделил солдат на караулы. Вместе с ними пришли новые жалобы.

Торговцы подняли цену на хлеб вдвое. Две лавки вовсе закрылись, хозяева объявили, что запасов осталось на день. У ворот уже собирались женщины. Они требовали открыть рынок и пропустить лодки с мукой. Казаки обвиняли приезжих торговцев, торговцы ссылались на перекрытые дороги, а десятники просили дать им право отбирать зерно силой.

Ефремов вошёл в госпиталь злой и непривычно бледный. Купцы требовали за ковригу серебро, а запасов в войсковых амбарах хватало всего на несколько дней. Атаман опасался и пустых закромов, и обвинений в том, что старшины наживаются на голоде.

Я предложил установить твёрдую цену, переписать все запасы и начать продажу семьям с детьми и больными. Ефремов возразил, что торговцы сразу спрячут мешки. Тогда оставалось ставить караулы и искать зерно. Определить порцию для выздоравливающих я мог, на управление рынком времени уже не оставалось.

За атаманом ждали писарь, два старшины и разгневанный торговец в дорогом кафтане. Их заботы были важны для всего Черкасска. Для меня они оставались шумом за дверью, пока в ближайшем доме люди теряли воду быстрее, чем помощники успевали её восполнять.

Следом пришёл десятник с Нижней улицы. Он сообщил, что в одном дворе спрятали троих заболевших. Семья боялась метки на воротах и запрета выходить. Испражнения выливали за сарай, посуду мыли в общей лохани. К утру слегли две соседки, ходившие туда помогать.

— Всех привести сюда, — потребовал я.

— Хозяин с ружьём сидит. Говорит, в заразный дом жену не отдаст.

— Возьми людей Ефремова.

— Уже послал. Только таких дворов может быть десяток.

Этим он напомнил о границах любого приказа. Можно закрыть ворота Черкасска, поставить часовых у колодцев и перекрыть пристани. Заглянуть в каждый курень мы не могли. Люди прятали больных из страха, жалости и упрямства. Они переносили грязное бельё, делили посуду, целовали умирающих, потом шли за хлебом и водой.

Я велел Степану принести все листы приёма. Шульц присоединился ко мне за столом. Мы разложили записи по времени появления первых симптомов, затем отметили улицы и источники воды. Чернил не хватало, поэтому использовали уголь и обломки красного кирпича.

Первая группа складывалась ясно. Люди пили из пяти общих колодцев накануне вечером или рано утром. Заболевали семьями, почти одновременно. Между первыми случаями имелось слишком мало времени для передачи хвори от одного человека другому.

Во второй группе картина изменилась. Несколько больных пользовались чистыми дворовыми колодцами. Общей воды с первыми семьями они не пили. Зато одна женщина стирала бельё у заболевшей сестры. Старик помогал выносить ведро из заразного дома. Две соседки ухаживали за скрытыми больными. Мальчишка носил еду в дом на Рыбной улице и ел там из общей миски.

Шульц перечитал записи и провёл пальцем между двумя столбцами. Первая волна пришла из колодцев, вторая уже начиналась внутри домов. Отравленная вода разбросала болезнь по всему Черкасску, после чего для её продолжения источники стали лишними.