— Откуда знаем, что это не сами солдаты сделали?

— Ниоткуда. Сейчас доказательств нет. Если начнёте бой до проверки, доказательства уже никому не понадобятся.

Люди заговорили разом. Одни требовали пропустить их к воде, другие обвиняли Карташева и покойного Озерова. В ответ солдаты крепче сжали ружья.

Я поднял с земли брошенное ведро.

— Этого колодца на весь город всё равно не хватит. Через два часа вы с запасом вычерпаете воду, а утром у вас останется яма с грязью. Нужен подвоз с Дона выше по течению, за последними куренями. Набирать под охраной, в закрытые бочки. Дома воду кипятить в обязательном порядке.

— А сейчас детям что давать? — спросила женщина.

Карташев повернулся к офицеру.

— Выделить из запаса воду для госпиталя и семей, где уже есть больные. Выдавать по спискам войсковой канцелярии. К колодцу поставить смешанный караул.

Солдаты опустили ружья лишь после второго приказа. Ефремов велел казакам развернуть толпу. Вёдра начали передавать к воротам рядами. Угроза боя отступила, однако люди расходились с теми же подозрениями.

Мы вернулись в канцелярию. На стол положили карту Черкасска, списки колодцев и первые записи Шульца. Больных насчитали уже тридцать семь.

— Закрыть пять колодцев, поставить караулы, — распорядился Карташев. — Воду из чистых дворов брать с разрешения хозяев.

— Этого мало, — сказал я. — Нужно объявлять карантин.

Ефремов тяжело посмотрел на меня.

— Из-за поноса запереть столицу войска?

— Из-за причины, которой мы не знаем. Если в воду бросили яд, новые случаи прекратятся после смены источника. Если нечистоты, болезнь может переходить через руки, посуду и отхожие места. Люди уже ходят по соседям, ухаживают за больными, выливают всё на улицы.

— Закрою город, и завтра на рынках не будет хлеба.

— Оставите открытым — через несколько дней некому будет его покупать. Сейчас болеют взрослые. Дети теряют воду быстрее и начнут умирать первыми.

Карташев постучал пальцем по списку колодцев.

— Если заражение устроено ради беспорядка, карантин усилит слухи. Скажут, что царский чиновник запер казаков и оставил солдатам чистую воду.

— Для этого смешанные отряды должны делать всё вместе, — ответил я. — Казаки и солдаты набирают воду, сопровождают бочки и охраняют колодцы. На каждой улице выдачей заведуют местный десятник и ваш человек. Тогда обвинить одну сторону станет труднее.

Ефремов провёл ладонью по бороде.

— Что именно ты называешь карантином?

— Закрыть въезд и выезд до выяснения причины. Больных блокировать от живых. На каждом дворе с заболевшими поставить метку. Запретить общие трапезы, кабаки и рынок на несколько дней. Испражнения засыпать золой и землёй в ямах подальше от воды. Всех заставить мыть руки. Пить только привозную или кипячёную воду.

— Народ не примет.

— Народ полчаса назад шёл на штыки. После похорон лучше не станет.

Шульц поддержал меня. Он предложил разделить госпиталь: раненых оставить в доме, больных животом разместить в шатрах и двух соседних куренях. Людей с кровью в испражнениях держать отдельно. Карташев потребовал письменное распоряжение и назначил солдат для контроля у пристани.

Ефремов сопротивлялся дольше всех. Он понимал цену закрытого рынка, остановленных лодок и вооружённых караулов. Затем с улицы принесли мальчика лет шести. Ребёнок уже не мог пить, глаза запали, кожа стала сухой. Мать держала его на руках и просила сделать хоть что-нибудь.

Атаман посмотрел на неё и приказал бить в колокол.

Карантин объявили до заката. Четыре повозки отправили за городскими пределами к протоке выше по течению. На каждую посадили двух казаков и двух солдат. Бочки вымыли горячей водой, крышки стянули верёвками и опечатали на месте набора. Первую воду направляли в госпиталь, остальную развозили по улицам.

Людей с рвотой и поносом становилось всё больше. Мы заняли соседний пустой дом. В сенях Степан записывал имя, улицу и источник воды. Шульц осматривал тяжёлых, я распределял питьё. В большой котёл налили чистую воду, добавили соль и мёд. Я пробовал каждую порцию. Раствор должен был оставаться слегка солёным и сладким. Пересоленная вода усилила бы жажду, избыток мёда мог ухудшить понос.

— Давать понемногу, — объяснял я помощникам. — По несколько глотков после каждого раза. Вырвало — подождать и снова по глотку. Не вливать кружку сразу.

Женщины просили средство, которое остановит болезнь. Опия я не давал. Он замедлял дыхание и кишечник, а при неизвестном отравлении мог скрыть ухудшение. Угля для всех не хватало, да и время его пользы уже прошло.

Тогда я вспомнил корневища, которыми в деревнях лечили понос задолго до появления аптечных порошков. В наших местах растение называли калганом, узиком и лапчаткой. Отвар получался терпким из-за дубильных веществ. Причину болезни он не устранял, зато мог уменьшить потерю жидкости у людей без крови в испражнениях.

Я описал растение Устинье: невысокие стебли, жёлтые цветки, листья, расходящиеся возле земли, толстый красноватый корень. Она сразу узнала лапчатку.

— За дальними огородами есть, ближе к сырой балке, — сказала она. — Бабы корень от живота копают.

— Нужен весь, какой найдём.

Карташев напомнил, что мне запрещено покидать Черкасск.

— Тогда пошлите людей без меня. Если они принесут похожий корень, а растение окажется другим, отвечать будете вы.

Обер-аудитор помолчал, затем выписал разрешение на выезд под конвоем. Ефремов дал шестерых казаков, Карташев столько же солдат. Устинья поехала с нами, поскольку знала место лучше. Вооружённый отряд для сбора травы выглядел чрезмерно, однако после утренней толпы никто не решился ослаблять охрану.

За последними куренями мы пересекли протоку и поднялись к сырой балке. Казаки держались с одной стороны, солдаты с другой. Разговор не складывался. Каждый помнил штыки возле колодца.

Устинья первой нашла лапчатку. Низкие растения прятались среди травы, на тонких стеблях желтели небольшие цветки. Я выкопал одно ножом и разрезал корневище. Внутри оно быстро покраснело, на языке оставило сильную терпкость.

— Это она. Собирайте корни. Землю стряхивать здесь, мыть будем чистой водой.

Солдаты копали штыками, казаки ножами. Через несколько минут один драгун сломал тонкий корень и услышал замечание от пожилого казака. Тот показал, как поддевать землю сбоку. Дальше они работали рядом. До примирения было далеко, но общее дело заставило людей хотя бы перестать смотреть друг на друга через прицел.

Мы наполнили два мешка и вернулись до темноты. Корни перебрали, вымыли привозной водой, нарезали и подсушили возле печи. Первую часть я велел долго кипятить в малом котле. Отвар стал красновато-коричневым и таким терпким, что сводило рот.

Его получали взрослые с частым водянистым стулом, сохранившие возможность пить. Детям и самым слабым давали меньше. Людей с кровью, высокой горячкой или сильной болью оставляли на одном солевом растворе и наблюдении. Лапчатка могла ослабить симптом, но не превращала заражённую воду в безопасную.

К ночи у нескольких больных позывы стали реже. Женщина, которую привели первой, смогла выпить две кружки раствора и удержала их. Мальчик, заставивший Ефремова объявить карантин, начал узнавать мать и попросил пить сам.

Я не считал это победой. В соседних комнатах лежало больше пятидесяти человек. По городу продолжали собирать тех, кто пил воду утром и накануне вечером. Шульц едва успевал отмечать пульс, Степан перепутал две улицы в списке, во дворе не прекращался стук бочек.

После полуночи в госпиталь пришёл Фёдор. Одежда у него промокла до пояса, руки пахли тиной.

— Мы начали чистить колодец у Рыбной улицы, — сообщил он. — На дне нашли мешок с камнями. Внутри навоз, требуха и тряпь. Во втором колодце такой же.

Он положил на стол мокрый обрывок верёвки. Узлы были затянуты одинаково, мешки подготовил один человек или люди, работавшие вместе.

— Тело Гаврилы испортило первый колодец? — спросил Фёдор.