— Что ему давали?

Караульный у двери побледнел. Его рука сама потянулась к поясу, где висели ключи.

— Воду. Потом настой от боли принесли. У него плечо ныло.

— Кто принёс?

— Из канцелярской кладовой взяли. Кружку писарский служка подал, я сам видел.

— Поднимайте его. Голову ровно. Окно открыть!

Фёдор и Коршунов уложили Тимофея на спину. Я очистил рот, выдвинул нижнюю челюсть и начал вдувать воздух через сложенное полотно. Грудь поднялась. Пленный выдохнул самостоятельно, следующего вдоха не последовало.

Пришлось продолжать за него. Через несколько вдохов в груди пленного появился слабый самостоятельный толчок.

— Воды, соль, уксус! Посылайте за Устиньей и моей сумкой!

Ефремов остался у двери. На его лице исчезло всё, кроме холодной ярости.

— Спасти сможешь?

— Если доза ещё всасывается, шанс есть. Сейчас дыхание держу я.

Коршунов сменил меня после короткого объяснения. Он запрокинул голову пленного, зажал нос и сделал вдох. Я нащупал пульс, растёр грудь, попытался привести Тимофея в сознание болью, но реакция была нулевой.

Рядом лежала кружка, на дне которой было несколько капель. Опий — я узнал его сразу. Свидетеля отравили внутри запертой войсковой тюрьмы, под охраной людей Ефремова. Убийца вошёл сюда через ту же дверь, что и мы.

Тимофей Крамный умер через несколько минут, несмотря на все попытки его оживить. Я старался до последнего, но попытки вновь запустить его организм не увенчались успехом.

— Хватит, Борис Петрович, — произнёс Ефремов.

Я отстранился. На губах Тимофея остался тёмный след от настоя.

— Кружку никому не трогать. Караульных оставить здесь. Служку, который принёс лекарство, задержать.

— Уже послали за ним, — ответил атаман. — Что было в кружке?

— Убойная доза опия. Такая и слона положит.

— Кого?

— Неважно.

Атаман приказал оцепить камеру, и вместе мы двинулись в сторону канцелярской кладовой, где и хранились часть лекарств. Но важнее всего было то, что там были опиумные настойки.

Но стоило только глянуть на стойку, где я оставил пузырёк, как стало понятно — сосуда там не было. Я моментально выгнал всех из комнаты, надеясь, что они не затопчут следы, хотя и смотрели на меня как на идиота, но я был уверен в том, что сам не трогал этого пузырька.

Но всё было совершенно целым, включая висящий на двери стальной замок. Ключи от него имелись у писаря и дежурного караульного. Оба стояли перед нами и наперебой уверяли, что никто кладовую не открывал. А писарский служка, который помогал здесь, исчез.

— Давайте за ним, — рявкнул Ефремов двум казакам, — быстро!

Я уже полагал, что парнишка успел ушмыгнуть из города, поскольку, несмотря на стоящие дозоры, дыр было более чем достаточно. Однако оба казака вернулись меньше чем через полчаса, притащив за собой и самого служку. Как оказалось, сбегать он даже и не думал. Его просто закинули внутрь одного из складов на берегу реки, связали по рукам и ногам, да сунули в рот кляп. По его словам, его кто-то оглушил ещё до смены караула.

Я потребовал раздаточную тетрадь. В ней отмечали всё, что брали из кладовой. Последняя страница оказалась вырвана.

— Кто знал про эту тетрадь? — спросил я.

Старший писарь пожал плечами.

— Все, кто хоть раз получал припасы. Без записи я ничего не выдаю.

— Вчера выдавали опий?

— По вашему слову дважды. Для раненого в плечо и для казака после допроса.

— Тимофею я ничего не назначал.

Писарь посмотрел на атамана.

— Служка сказал, что Борис Петрович велел дать настой пленному. Я приказал записать расход и выдал ключ.

— Когда он это сказал?

— Перед вечерним допросом. Страница тогда ещё была на месте.

Кто-то воспользовался моим именем, получил доступ к яду, а затем убрал запись. Убийца знал порядок в канцелярии и успел подготовиться до того, как Тимофей попросил встречи. Значит, пленного могли слушать или заранее понимали, что он сломается. Я проверил оставшиеся пузырьки. Опий пропал один. Печати на спирте и порошках не тронули.

— Закрывайте выходы из города, — сказал я. — Обыщите караульный дом, канцелярию и жильё каждого человека, который подходил к кладовой. Снимите дежурных. До проверки никого из них не отпускать.

Один из старшин нахмурился.

— Ты здесь распоряжаться взялся?

— Убийца только что прошёл через вашу охрану. Если ему дать ещё час, пропадёт сосуд, одежда и всё остальное.

— Обыскивать казаков по приказу чужеземца никто не станет.

— Тогда обыскивайте по приказу атамана.

Ефремов оборвал спор. Двух людей он отправил к пристаням, ещё четверых — проверять дворы. Писарю приказал составить список всех, кто дежурил с полудня. После этого повернулся ко мне:

— Ты в проверке не участвуешь.

— Моё лекарство украли и моим именем прикрылись. Кому как не мне участвовать?

— Поэтому тебя от неё отстраняют. Любая найденная тобой улика вызовет новый спор.

— Я быстрее ваших людей узнаю сосуд и запах состава.

— Покажешь такой же пузырёк и опишешь настой. Дальше разберёмся сами.

Возразить я не успел. Двое казаков встали рядом. Оружие у меня не забрали, однако смысл их появления был ясен. Да и не в состоянии я был противостоять сразу двум бойцам. Они меня в бараний рог бы скрутили даже в лучшие мгновения моего здесь нахождения.

Проверка затянулась до ночи. Казаков уводили по одному, осматривали их одежду и отправляли искать сосуд по канцелярии, караульному дому и соседним дворам. Меня держали рядом, однако к найденным вещам не подпускали. После полуночи один из караульных отвёл меня к Ефремову. В комнате атамана остались только стол, два стула и лампа, хотя это совершенно его не волновало. Похоже, атаман успел привыкнуть к спартанским условиям на переходах.

Атаман положил передо мной вырванный из чужой рубахи карман. В нём нашли стеклянную пробку от лекарственного сосуда. Карман принадлежал одному из дежурных. Казак клялся, что рубаху носил весь день и пробку видел впервые.

— Его задержали? — спросил я.

— Посадили отдельно. Он служит у меня девятый год. Мог взять опий. Мог получить пробку от того, кому нужно подставить первого попавшегося.

— Остатки настоя нашли?

— Пока ничего.

— Значит, пробка сама по себе ничего не даёт.

— Вот и с твоими словами о Поздееве та же беда.

Ефремов сел напротив. Несколько мгновений он молчал, затем заговорил прямо:

— Михаил Семёнович был рядом со мной много лет, и я знаю его лучше многих в этом войске. Он был при мне в войнах против всех, на кого направлял скипетр Петербург, он всегда поддерживал меня в спорах и в любых договорах. Я видел его жадным, видел упрямым и злым, но не предателем.

— Теперь считаете?

— Теперь я допускаю это, но никак не больше, пражанин. Вера и суд живут по разным правилам.

— Он признался мне в убийстве Озерова.

— Свидетели мертвы или молчат. У тебя нет ни одного доказательства. У тебя нет документов, нет родни на Дону, нет ни одного человека, кто бы ответил за тебя до появления в степи. Да, ты много спас наших людей, но от дел твоих и многие отдали свою кровь и жизни. И от чего же я должен верить тебе больше, чем верному своему другу?

— Тогда соберите круг и заставьте его ответить перед всем людом.

Ефремов ударил ладонью по столу с такой силой, что я едва не подскочил на месте.

— Круг может расколоть войско! Ты человек здесь новый, умный, но временами дурак. Поздеев известен многим, и многие за ним пойдут. Одни поверят мне, другие же решат, что атаман неудобного старшину убрать решил по клику чужака. И как думаешь, сколько надо будет времени для того, чтобы сабли покинули ножны? По его клику поднимутся многие казаки, сотники и полковники.

— Попросите столицу о помощи. Они помогут.

— Ты сам старался сделать так, чтобы войско царское на Дон не пришло. Сам ведь говорил о том, что без него обойтись надо, а сейчас просишь меня депешу в столицу направить? Вступит только полк сюда хоть одной ногой, и власть моя ещё сильнее пошатнётся. А мне сейчас ещё и бунта не хватало.