Ефремов велел писарю читать.

Сначала прозвучали показания Дарьи Нечаевой: деньги, Вобла, ночная работа, испачканная рубаха. Затем писарь зачитал признание Петра. Люди Поздеева привезли заразное содержимое с хутора, велели испортить общие колодцы и сохранить источник гарнизона. После начала хвори старшина должен был вернуться с собранными людьми. Под последними строками стояли подписи Карташева, Шульца, Фёдора и двух солдат.

— Приведите свидетеля! — потребовал Поздеев. — Бумага отвечает тем, что в неё положил писарь.

Карташев вышел ближе к Ефремову.

— Свидетель жив, находится под караулом в заразном доме и едва держит воду. Тащить его сюда я не позволю. После круга трое старшин могут отправиться к нему вместе с доктором Шульцем и услышать показания. До того отвечать будут люди, присутствовавшие при признании.

Шульц подтвердил каждое записанное слово. Следом выступил Фёдор. Он рассказал, где нашли Воблу и как пришлый назвал людей Поздеева. По толпе прошёл тяжёлый шум. Один из людей старшины поднял ружьё, целясь в писаря. Коршунов приставил пистолет к его затылку и заставил бросить оружие.

Ефремов продолжил разбирать события по порядку. Когда убили Озерова и Мейера, Поздеев уехал из города. Когда нашли людей Птахина и захватили пристань, он не явился на допрос. Когда началась болезнь, Михаил Семёнович не прислал ни телеги воды, ни лекаря, ни десятка казаков. Зато его люди знали, какой колодец останется чистым. Ночью они вошли в Черкасск одновременно с ударами набата и первым делом объявили Ефремова пленником.

— Ты много лет говорил мне, что Петербург отнимает у Дона волю, — произнёс атаман. — Я слушал, потому что часть твоих слов была правдой. Войско теснили указами, старые права урезали, на службу требовали всё больше людей. За это можно спорить со мной, писать в столицу, собирать старшин. Ты выбрал яд в колодцах. После этого твоё дело уже не о казачьей воле. Ты хотел поднять бунт внутри Войска, убить тех, кто не пошёл за тобой, и сесть на готовое место.

— Моего имени нет ни в одном приказе, — ответил Поздеев. — Больной пришлый мог назвать любого. Деньги у Гаврилы мог оставить чиновник. Ночью люди взялись за оружие, потому что солдаты первыми пролили кровь.

— А ты где был все эти недели, Михаил Семёнович?

— Собирал казаков для защиты Войска.

— От кого защищал?

Поздеев указал на Карташева.

— От тех, кто пришёл отнять у нас остатки власти. Озеров хотел подчинить Черкасск гарнизону. Этот продолжает его дело. Тебя держат возле их стола, твоих казаков разоружают, любого старшину можно назвать изменником по слову чужака. Сегодня возьмут меня. Завтра круг оставят только для песен.

Несколько голосов поддержали его. Ефремов позволил им высказаться. Один старшина напомнил о прежних спорах с Военной коллегией, второй потребовал вывести солдат из города. Третий начал обвинять меня в смерти Озерова. Шульц шагнул вперёд и громко подтвердил подделку в журнале, смертельную дозу и мои медицинские знания. Карташев добавил, что дело против меня остаётся открытым, однако ни одной связи между мной и заражением колодцев следствие не нашло.

Фёдор перечислил людей, погибших с начала заговора, и назвал отца. Коршунов рассказал о пристани, где Поздеев лично держал пистолет у моей головы. Двое казаков подтвердили, что видели старшину в том лагере. Раньше они молчали, опасаясь его родни. Сейчас вокруг стояли люди атамана, а сам Ефремов оставался жив.

Уверенность уходила из рядов Поздеева. Сначала один человек положил ружьё на землю. Следом оружие опустили ещё трое. Старшины, стоявшие рядом с Михаилом Семёновичем, отодвинулись на несколько шагов.

Ефремов поднял трость.

— Казаки! Слышали обвинение и ответы. Считаете Михаила Поздеева виновным в измене Войску, отравлении колодцев, убийствах и ночном бунте?

Первым ответил правый край круга. Затем голоса пошли вдоль улицы и слились в один рёв. Несколько человек кричали против, но их слова потерялись. Старшины один за другим подняли руки. Даже двое прежних сторонников Поздеева присоединились к большинству.

— Взять его для суда, — приказал Ефремов. — Живым. Остальным сложить оружие и ждать разбора. Кто сейчас выстрелит, сам назовёт свою вину.

К Михаилу Семёновичу направились Коршунов и четверо казаков. Поздеев посмотрел по сторонам. Кольцо сомкнулось, проход к переулку перекрывали люди, ещё недавно пришедшие по его зову. Он медленно надел шапку и положил ладонь на рукоять сабли.

Я сунул руку под кафтан.

— Михаил, не глупи, — сказал Ефремов. — На твоей совести и так достаточно крови.

— Моё имя ты на расправу чужакам отдал.

Сабля вышла из ножен.

Поздеев ударил ближайшего казака гардой в лицо, оттолкнул второго и бросился к Ефремову. Коршунов не мог стрелять: за спиной старшины находились люди. Атаман поднял трость, но правая рука висела неподвижно — ни одного удара он бы сейчас не сдержал.

Я выхватил трубку, вложил её в рот и дунул из всех сил. Игла пролетела несколько саженей и вошла Поздееву в шею выше ворота. Он взмахнул свободной рукой, вырвал её на бегу и продолжил идти. На кончике осталась кровь. Мазь уже попала под кожу.

Михаил Семёнович успел сделать ещё четыре шага. Коршунов встретил его сбоку и отбил первый удар пистолетом. Сабля скользнула по стволу. Поздеев развернулся и ударил снова. Коршунов отскочил, один из казаков попытался навалиться сзади и получил локтем в лицо. Ещё двое закрыли Ефремова. Старшина рубанул по выставленной трости, расколол серебряный набалдашник и занёс клинок в третий раз. С попадания иглы прошло около половины минуты. Его ноги начали путаться. Он качнулся, попытался удержаться за плечо казака и вместе с ним рухнул на землю.

Несколько человек закричали, что пражанин убил старшину. Дальние ряды снова пришли в движение. Я подбежал к Поздееву, выбил саблю из пальцев и прижал руку к его шее. Пульс бился часто. Дыхание сохранялось. Зрачки реагировали на утренний свет.

— Он жив! — крикнул я. — Состав усыпляет. Через несколько часов очнётся с больной головой и даст показания Карташеву.

Это было обещание, в котором уверенности оставалось меньше, чем хотелось. Я не знал, сколько мази удержалось на игле и как организм Поздеева перенесёт белену. Сейчас он дышал, и этого хватало.

Коршунов связал ему руки за спиной. Люди атамана разоружили последних сторонников. Старшины потребовали продолжить круг после того, как раненых унесут с улицы и восстановят караулы у воды. Ефремов согласился, затем пошатнулся.

Я успел подставить плечо. Атаман тяжело опёрся на меня, но перед толпой удержался на ногах. Его левая ладонь поднялась и слабо хлопнула меня по плечу.

— Хорошая трубка, пражанин. Спасибо за помощь.

— Поблагодарите, когда вернётесь на стол живым.

— Опять испортил торжество.

До ворот Ефремов дошёл сам. За ними силы оставили его разом, и трость выскользнула из левой руки и ударилась о доски. Я подхватил атамана под здоровое плечо, Коршунов навалился с другой стороны. Вдвоём мы дотащили его до комнаты Озерова и уложили на тот же стол. На кафтане возле ключицы проступило небольшое тёмное пятно.

— Я предупреждал, что рана откроется.

— Зато город пока не открылся от края до края, — выговорил Ефремов.

Он попытался улыбнуться, однако губы только дрогнули. Шульц уже разрезал нитки на рукаве и осторожно снял кафтан. Кровь прошла сквозь верхние слои повязки, дальше не добралась. Пульс под пальцами оставался частым, рука сохраняла тепло. Мы сменили наружное полотно, туже прибинтовали плечо и снова укрыли атамана.

Карташев вошёл следом. За ним солдаты внесли Поздеева. Бывший старшина ещё не очнулся. Чиновник приказал запереть его в дальней комнате, заковать ноги и поставить у двери четверых часовых. У пленника отобрали пояс, сапоги, пуговицы с чекменя и даже шнурок с нательным крестом.

Белена могла вызвать бред, судороги и внезапную ярость. Я попросил положить Поздеева на бок, оставить воду и следить за дыханием. Карташев назначил для этого отдельного солдата.