Я сместил давление. На мгновение показалась алая струя. Зажим вошёл почти на ощупь и сомкнулся со второй попытки. Кровь ослабла, но не прекратилась. Разорванный сосуд разошёлся на два конца.

— Держите первый.

Шульц перехватил зажим. Я нашёл второй конец глубже в мышце, вытянул его крючком и пережал. Под каждый легла отдельная лигатура. Нити затянулись, рана перестала быстро наполняться.

Ефремов выпустил ремень и тяжело вдохнул.

— Уже закончили?

— Кровь остановили. Пуля осталась у лопатки.

— Тогда доставай.

Голос стал тише. Пульс под моими пальцами едва чувствовался. Кожа на лице похолодела. Оставить свинец можно было, если он лежал глубоко и попытка извлечения грозила новой травмой. Здесь пуля находилась почти под кожей, а длинный грязный канал требовал выхода.

Мы повернули атамана на левый бок, не отпуская перевязанные сосуды. Твёрдый край пули двигался под пальцем возле лопатки. Я сделал короткий разрез над ним. Шульц надавил с другой стороны, и в ране показался сплющенный свинец.

Щипцы захватили его за край. Пуля вышла вместе с клочком ткани и упала в миску. На дне звякнуло тяжёлое серое пятно.

Ефремов этого уже не услышал.

Голова атамана обмякла, правая рука соскользнула со стола. Коршунов позвал его по имени. Ответа не последовало.

Я проверил шею. Пульс сохранялся, редкий и слабый. Дыхание стало поверхностным.

— Он жив. Поднять ноги, укрыть всем, что найдёте. В рот ничего не лить.

Шульц промыл канал тёплым раствором. Мы оставили полотняный дренаж между двумя отверстиями, сблизили переднюю рану редкими швами и туго перебинтовали плечевой пояс. На операцию ушло меньше часа. За это время внизу дважды стреляли из окон, один солдат умер у лестницы, ещё троих принесли во двор.

Когда последний узел лёг на повязку, с улицы донёсся новый крик. Собравшиеся требовали показать атамана. Кто-то объявил, что его застрелили по приказу Карташева. Другие уверяли, что пражский лекарь уже дорезал Ефремова на столе. Слух успел пройти через осаждённый квартал быстрее любого посыльного.

Карташев стоял возле двери. На его камзоле темнела чужая кровь, пистолет оставался за поясом.

— Он выживет?

Я посмотрел на бескровное лицо Ефремова. Перевязанные сосуды больше не кровили, воздух проходил в оба лёгких, рука сохраняла тепло. Мы устранили то, что могли устранить ножом и нитью. Потерянную кровь вернуть было нечем.

— Если придёт в сознание до утра, надежда будет. Сейчас остаётся согревать, следить за дыханием и молиться.

— Мне нужен ответ для людей.

— Другого ответа у меня нет.

Очередной удар снаружи потряс ворота. Солдаты в сенях подняли ружья. С площади донеслось имя Поздеева, подхваченное десятками голосов. Шульц сел возле стола и положил пальцы на запястье атамана. Я остался с другой стороны. Между нами лежал человек, чьё сердце пока продолжало биться, а за стенами уже делили его власть.

— Просыпайтесь, Степан Данилович, — тихо сказал я. — Иначе к утру нас здесь разорвут.

Меня разбудили за плечо. Я поднял голову и несколько секунд смотрел на стоявшего передо мной Шульца, не понимая, где нахожусь и почему доктор склонился над столом. Потом заметил простреленные ставни, опрокинутую лавку у двери и солдата с ружьём в коридоре. Память вернулась вместе с болью в шее и тяжестью в висках.

Я уснул прямо за столом. Перед лицом стояла ступка с густой бурой мазью, рядом лежала короткая деревянная трубка толщиной в палец. Из неё торчал конец тонкой иглы, обмотанный ниткой. На дне кружки засох остаток крепкого настоя.

Некоторое время я пытался вспомнить, зачем всё это приготовил. После операции Ефремова руки ещё продолжали работать, хотя голова уже отказывалась. Среди лапчатки, собранной за городом, мне попались белена и дикий мак. Белену Устинья велела сразу выбросить. Я отложил несколько листьев, затем добавил остаток опийного состава, который Шульц выдал для тяжелораненых и внёс в расходную тетрадь. Получившаяся смесь могла усыпить человека, вызвать бред или остановить дыхание. Точную дозу без весов определить было невозможно. Именно поэтому я сделал одну иглу и собирался применить её лишь в крайнем случае. Да, на японца в тёмных тряпках я совершенно не смахивал, но по детству успел потренироваться с духовой трубкой, и получалось у меня весьма недурственно.

— Сколько я спал?

— Меньше часа, — ответил Шульц. — На улице светает. Стрельба почти прекратилась, зато людей перед домом стало вдвое больше.

Он говорил с запинками и дважды оглянулся на дверь. Обычно доктор подбирал слова долго, особенно когда хотел возразить. Сейчас он вовсе не мог начать объяснение.

— Что с атаманом?

Шульц сжал губы и поманил меня за собой.

Комната Озерова находилась через коридор. У стены сидел Коршунов, положив ружьё на колени. Карташев стоял возле окна и через щель в ставне следил за двором. На столе лежал Ефремов. Его укрыли двумя одеялами, под ноги положили свёрнутый тулуп. Лицо оставалось бледным, губы посинели, но глаза были открыты.

Атаман повернул голову в мою сторону.

— Выглядишь хуже меня, пражанин.

Голос прозвучал тихо и хрипло. Для меня этого хватило. Я подошёл к столу, приложил пальцы к шее, затем проверил запястье. Пульс стал полнее и немного реже. Правая кисть сохраняла тепло, пальцы двигались. Повязка возле ключицы оставалась сухой. Ефремов пережил первые часы после кровопотери, хотя любое усилие ещё могло отправить его обратно в беспамятство.

— Как давно пришли в сознание?

— Успел выслушать немца. Он утверждает, что вставать мне нельзя.

— Доктор прав. Вам даже говорить пока следует меньше.

— Говорить придётся много. Сначала докладывай.

Я попросил дать ему тёплой воды с мёдом. Ефремов выпил несколько глотков и потребовал продолжать. Пришлось начать с Гаврилы, найденного в колодце. Я рассказал о мешках с заражённой грязью, чистом источнике в расположении солдат, двух волнах болезни и ночном вскрытии. Имя Воблы заставило атамана нахмуриться. Показания больного Карташев уже успел записать через писаря, поэтому добавил точные слова о людях Поздеева и нападении после ослабления гарнизона.

Ефремов слушал молча. Только один раз попросил повторить сумму, найденную у вдовы Гаврилы. Двенадцать рублей оказались достаточно большими деньгами, чтобы купить помощь бедного казака, и достаточно малыми для человека, готового утопить город в собственной заразе.

Дальше пошёл отчёт о ночном нападении. Конные вошли с востока, люди со стругов ударили по пристани, несколько местных караулов перешли на их сторону. Солдаты удержали три квартала и дом Карташева. У атаманского двора бой почти закончился. Часть казаков разошлась, часть пришла к этому дому требовать Ефремова. Поздеев находился среди них и уже объявил, что государев чиновник захватил власть, а пражский лекарь зарезал раненого атамана.

— Сколько потеряли? — спросил Ефремов.

Карташев назвал восемь погибших солдат и одиннадцать тяжелораненых. Казаков насчитали больше двух десятков, хотя тела продолжали находить на улицах. Среди горожан тоже были убитые. Ночную стрельбу никто не мог разобрать по сторонам.

Ефремов закрыл глаза. Грудь под одеялом поднималась неглубоко. Я решил, что он снова теряет сознание, и потянулся к его шее. Атаман отвёл мою руку.

— Значит, Михаил всё же решился.

В его голосе не осталось прежнего сомнения. Поздеев много лет находился рядом с ним, ходил в походы, мирил станицы, спорил о власти Петербурга. Ефремов до последнего искал другое объяснение. Теперь это объяснение стоило Черкасску отравленных колодцев и нескольких десятков жизней.

— Прикажите поручику очистить улицу, — сказал Карташев. — Когда подойдут остальные драгуны, я арестую Поздеева и старшин, которые его поддержали.

— Тогда половина толпы решит, что государевы солдаты схватили казаков после убийства атамана, — ответил Ефремов. — До вечера полыхнут станицы.