— Вы предлагаете ждать, пока они возьмут дом?

— Я предлагаю выйти.

Атаман сбросил одеяло и поднялся в одно движение. Доктор попытался перекрыть ему путь, но я остановил его жестом и поддержал Ефремова за левое плечо. Он попросил сесть, лицо мгновенно посерело, а крупные капли пота выступили на лбу. Казак переждал головокружение, свесил ноги и потребовал принести одежду.

— Вы потеряли слишком много крови, — сказал Шульц. — Несколько шагов могут открыть перевязанный сосуд.

— Если останусь здесь, сосуды скоро станут последней моей заботой.

Карташев встал между столом и дверью.

— Я отвечаю за безопасность государева следствия. Выпустить вас к вооружённой толпе после покушения я не могу.

Ефремов посмотрел на него снизу вверх. Даже сидя в одной рубахе и с повязкой через грудь, он сумел заставить обер-аудитора замолчать.

— Алексей Петрович, за дверью мои казаки. Они пришли за мной. Если выйдут ваши солдаты, начнётся второй бой. Если выйду я, они хотя бы выслушают.

— Вы можете умереть на крыльце.

— Тогда умру у всех на глазах, и Поздееву будет труднее объявить, что меня тайно зарезали.

Чиновник сжал челюсти. Он привык запрещать, опираясь на полномочия Военной коллегии, но сейчас бумага не могла остановить людей за воротами. Я видел это ещё ночью. Дом выдержал один приступ. Второй мог закончиться пожаром.

— Пусть идёт, — сказал я.

Шульц резко повернулся ко мне.

— Вы понимаете его состояние?

— Лучше всех в этой комнате. Поэтому пойду рядом и остановлю, когда он начнёт падать. Если удержим его на столе, через час сюда полезут со всех сторон. И у меня нет ни одного предположения, которое позволило бы решить, что бой закончится в нашу пользу.

Коршунов принёс чистую рубаху и тёмный кафтан. Правый рукав пришлось разрезать по шву, чтобы провести руку без лишнего движения. Повязку спрятали под одеждой, кафтан застегнули до середины груди. Ефремов отказался от перевязи и сабли: вес тянул повреждённое плечо. Вместо оружия ему нашли тяжёлую трость Озерова. Набалдашник был серебряным, дерево выдерживало вес крупного мужчины.

Пока его одевали, я вернулся к столу. Мазь в ступке загустела. Я провёл иглу через трубку, проверил, чтобы оперение из ниток не цеплялось за стенки, затем убрал оружие во внутренний карман. Одного попадания могло оказаться мало. Второго выстрела у меня не было.

К выходу Ефремов шёл медленно. Первый десяток шагов дался ему тяжелее всей дороги от атаманского дома ночью. Левой рукой он опирался на трость, правую прижимал к боку. Я держался рядом, готовый подхватить. Позади двигались Карташев, Шульц и Коршунов. Солдаты в сенях расступались молча.

Возле ворот крики звучали особенно громко.

— Покажите атамана!

— Отдайте лекаря на круг!

— Государевых вон из Черкасска!

Поручик велел стрелкам зарядить ружья. Ефремов ударил тростью по полу и приказал снять бревно. Створки открыли настолько, чтобы прошёл один человек. Утренний свет хлынул во двор вместе с запахом дыма, навоза и крови.

Перед домом стояло несколько сотен людей. Ночная толпа изменилась. В первых рядах собрались вооружённые казаки, за ними теснились горожане, женщины и подростки. В отдалении можно было увидеть мертвецов, лежащих возле забора под белой тканью. Рядом я заметил Фёдора, который держался пока спокойно, но в окружении бойцов, что явно были готовы вмешаться по необходимости.

Ефремов вышел первым.

Шум оборвался не сразу. Ближайшие отступили от ворот, следующие напирали сзади, ещё не понимая причины. Потом имя атамана прошло вдоль улицы. Люди начали снимать шапки. Несколько казаков опустили ружья.

Со стороны он выглядел достаточно крепким. Кафтан скрывал бинты и почти не шевелившуюся правую руку, трость можно было принять за знак достоинства. Бледность в сером рассвете терялась. Только я чувствовал, как его спина вздрагивает при каждом вдохе.

Ефремов остановился в трёх шагах от ворот. Дождался полной тишины и заговорил:

— Хорошо же вы меня из царского плена вызволили! Пулю в меня посадили, дом мой осадили, людей моих режете — и всё кричите, что спасаете атамана!

Голос сначала прозвучал глухо. Последние слова он произнёс громче, и они дошли до дальних рядов. Толпа задвигалась. Кто-то попытался возразить, но соседи заставили его замолчать.

— С ночи мне рассказывают, что Черкасск поднялся за казачью волю. Я поглядел на эту волю с лекарского стола. В ней казак стреляет в казака из-за чужой спины. В ней колодцы забиты заразой, дети мрут без воды, караулы рубятся у собственных ворот. Хорошую волю вы себе нашли. Только пахнет от неё могилой.

Он перевёл дыхание. Я коснулся его локтя. Ефремов едва заметно качнул головой и продолжил:

— Вы кричите про чужаков. Чужак Карташев прислал солдат к водяным телегам, пока наши люди прятали больных по домам. Чужак Шульц три дня не отходил от заразных палат. Пражанин, которого вы требуете повесить, вытащил с того света ваших сыновей, вскрыл обман с колодцами и этой ночью вынул пулю из меня. А что сделали те, кто называет себя защитниками Дона? Привезли хворь с хуторов, купили Гаврилу двенадцатью рублями, бросили его тело в воду и ударили по городу, когда лекарей уже не хватало на живых.

В толпе заговорили. Имя Гаврилы знали многие. Его молодая вдова стояла возле края улицы, и люди невольно посмотрели в её сторону. Карташев подал знак писарю. Тот вынес запечатанный лист с показаниями Воблы, но Ефремов пока не взял его.

Атаман смотрел поверх голов. Я проследил за его взглядом и увидел Поздеева. Михаил Семёнович стоял возле перевёрнутой телеги. На нём был тёмно-синий зипун, вышитый серебром, у пояса висела сабля с серебряной рукоятью. Вокруг держались два десятка вооружённых людей. После появления живого Ефремова они не отступили, хотя несколько казаков уже отошли к соседним рядам.

— Михаил Семёнович, — спокойно произнёс атаман. — Что же ты прячешься? Выходи. Людей ко мне привёл, дай им услышать твой голос.

Поздеев медленно прошёл вперёд. Люди расступались. Он остановился шагах в пятнадцати, снял шапку и поклонился.

— Рад видеть вас живым, Степан Данилович. Нам сказали, что чиновник держит вас силой, а лекарь закончил начатое стрелком.

— Теперь видишь, что наврали.

— Вижу раненого атамана, окружённого государевыми штыками. Разговору под ружьями доверия мало.

Ефремов провёл большим пальцем по серебряному набалдашнику трости, дважды постучал им по дереву и опустил руку. Жест выглядел следствием слабости. Коршунов за моей спиной сразу сделал шаг в сторону. У плетней задвигались казаки атаманского караула. Они расходились по краям толпы, пропускали людей вперёд и постепенно замыкали людей Поздеева в широкое кольцо.

Михаил Семёнович заметил движение слишком поздно. Он повернул голову к одному переулку, затем к другому. Выходы уже занимали люди Ефремова. Солдаты оставались у ворот и не вмешивались.

— Ружья убери, и поговорим, — предложил Поздеев.

— Мои казаки ружья держат. Твои ночью из них стреляли.

— Пусть решит Войско. Собирай круг, если считаешь меня виновным. Перед кругом я отвечу.

По рядам прошёл одобрительный гул. Поздеев рассчитывал на него. За последние недели Ефремов несколько раз отказывался выносить обвинение без свидетелей, и старшина знал об этом. Круг давал возможность утопить факты в речах о старых правах, службе Петербургу и чужеземном лекаре.

Атаман впервые за всё утро улыбнулся.

— Хорошо сказал. Круг тебе нужен — круг и получишь. Войсковые старшины здесь. Казаки здесь. Хоругви только не хватает, так ты её ночью пулями прострелил. Становитесь кругом, станичники!

Люди начали двигаться. Передние ряды разошлись по сторонам, освобождая середину улицы. Старшины вышли ближе к Ефремову. Я узнал двоих, сидевших с ним после похорон Максима, остальных видел в атаманской канцелярии. Четверо держались возле Поздеева. Девять встали отдельно. Остальные казаки сомкнулись вокруг них неровным полукругом, продолжавшимся за домами.