— Пётр, слышишь меня? Где Поздеев?

Губы шевельнулись, звука не вышло.

— Допрашивать его ещё рано, — сказал Шульц. — Сначала верните ему сознание.

Следующие два часа растянулись в бесконечную череду ложек, рвоты и коротких провалов. Мы согревали Воблу нагретыми кирпичами, меняли мокрое полотно, считали пульс. Дважды я думал, что сердце остановится. Потом он попросил пить сам. Кружку я не дал, продолжил с ложки.

Под утро Вобла смог удержать несколько глотков и сфокусировал взгляд на моём лице.

— Ты лекарь, — прошептал он. — Про тебя говорили.

— Назови настоящее имя.

— Петром зовут. Рябов — чужая фамилия. Я из-под Царицына пришёл, в Черкасске первый месяц.

— Кто заплатил Гавриле?

Он закрыл глаза. Я сжал его плечо.

— Гаврила мёртв. В колодцах нашли мешки. Ты тоже умираешь от той заразы, которую принёс в город. Помоги остановить остальных.

— Поздно уже. Всё сделано.

— Что именно сделано?

— Колодцы ваши... Гаврилка помогал. Я мешки показал, куда кинуть. Он один раз руками в жижу полез, потом животом лёг. Я сказал вина выпить. Думал, дотянет.

— Кто дал тебе эту жижу?

Вобла попытался отвернуться, сил не хватило.

— Люди старшины. С хуторов привезли. Там хворь была, целая семья полегла. Собрали всё из ямы, кишки скотские добавили. Мне велели найти местных, кто за серебро полезет.

— Михаил Поздеев приказал?

— Его человек говорил. Самого видел один раз, возле стругов. Он сказал, чтоб город без воды оставили и шум подняли. Солдатский колодец трогать запретил.

Шульц перестал записывать и посмотрел на меня. Связь, которой не хватало Карташеву, лежала перед нами на пропитанном потом тюфяке.

— Где Поздеев сейчас? — повторил я.

Вобла облизнул потрескавшиеся губы.

— Я не знаю места. Он людей собирает. Ваш гарнизон на хутор ходил, потом у пристани половину выбили. Теперь хворь докончит. Когда солдат и казаков по караулам растащат, старшина вернётся с войском.

— Сколько с ним людей?

— Много обещали. — он закашлялся. — Несколько сотен может привести.

— Когда?

Пришлый успел тяжело вдохнуть, но слова утонули в первом ударе колокола. Мы с Шульцем одновременно повернулись к окну. Колокол бил часто, без праздничного раската.

— Набат...

Колокол продолжил греметь, пока мы смотрели друг на друга. Казалось, что он будет бить вечно, но вдруг в этот грохот ворвался выстрел. За ним почти сразу повторило ещё два, но уже дальше, будто со стороны площади, а потом от пальбы исчезла всякая возможность различать звуки.

— Пришли, — выдохнул Вобла. — Старшина слово держит.

Я прижал его к подушке. Времени для полноценного допроса уже не оставалось. Мёртвый свидетель Карташеву ничем не поможет.

— Степан, позови старшего караула. Петра перенести в дальнюю комнату, к нему поставить двух солдат. Никого не подпускать, даже если назовутся людьми атамана. Поить тем же раствором по ложке.

Шульц уже складывал записи в сумку. Через окно он пытался разглядеть улицу, однако снаружи виднелись только бегающие огни. В соседнем доме закричала женщина. Помощницы заговорили разом, несколько больных поднялись на лежанках.

— Всем оставаться на местах! — приказал я. — Свет у окон погасить. Двери запереть, воду и лекарства разнести по комнатам.

Фёдор распахнул наружную дверь. Во двор вбежал один из драгун, отправленных с нами на кладбище. Шапку он потерял, рукав мундира был разрезан возле локтя.

— На Пристанской рубятся! Конные вошли с востока, другие с лодок полезли. Караул у водяных телег перебили. Люди кричат, что солдаты город травят.

Поздеев не стал ждать, пока болезнь уложит весь гарнизон. Ему хватило расставленных караулов, пустых улиц и страха, который уже несколько дней копился возле каждого закрытого колодца. Теперь выстрел из любого окна можно было назвать солдатским, а нападение на патруль — защитой казачьей воли.

Главная цель находилась в центре города. Пока Ефремов жил и командовал, Поздеев оставался беглым старшиной, за которым тянулись трупы Озерова, Мейера и Максима. Стоило убрать атамана, и каждое преступление можно было утопить в общей смуте.

— Где господин Карташев? — спросил я.

— В доме, где стоял майор. Туда стягивают конвой.

— Доктор Шульц, берите инструменты и все перевязочные материалы. Идите к Карташеву с двумя драгунами.

Он застегнул сумку и посмотрел на меня.

— А вы куда собрались?

— К Ефремову. Он должен узнать про Воблу раньше, чем Поздеев доберётся до него.

— Вы третью ночь не спали и едва держитесь на ногах.

— Мы тут все стоять не сможем, если я не доберусь!

Фёдор предложил идти со мной. Я отправил его поднимать казаков, которым он доверял. Один человек возле Ефремова приносил меньше пользы, чем десяток на соседней улице. Спорить он не стал, только вытащил пистолет и велел мне не лезть под первую же пулю.

Во дворе остались двое казаков и солдат с перевязанной рукой. Этого едва хватало для защиты больных. Я проверил пистоль Коршунова, досыпал порох на полку и вышел через заднюю калитку.

До атаманского дома было меньше версты. Плёвое расстояние в любой другой день, но сейчас оно растягивалось в разы. Но делать было нечего: чем дольше буду думать, тем хуже могут стать последствия. Потому я выдохнул и наконец стартовал.

Бежать с тотальным недосыпом было тяжело, дыхание сбивалось от каждого шага, и только адреналин заставлял меня двигаться дальше.

Впереди затопали копыта.

Из-за угла вылетел всадник. На нём был тёмный чекмень без знаков, в правой руке он держал длинную пику. За его спиной мелькнули ещё люди, но они повернули к площади. Всадник увидел меня, опустил наконечник и направил коня вдоль улицы.

До ближайших ворот оставалось шагов десять. Я бросился туда. Створки оказались заперты изнутри. За плетнём кто-то вскрикнул и сразу замолчал. Но конь шёл слишком быстро. Всадник перехватился за древко, и наконечник перестал прыгать, нацелившись мне в грудь. Убежать от него не было ни одного шанса, а если нельзя последовать инстинкту побега, то оставалось только драться.

Я отступил к стене дома, вытягивая из-за пояса пистолет. Взвести курок было делом всего одного мгновения. Скоба ушла назад, и кремень ударил о чиркало, выбивая целый ворох искр. Пистолет раскатисто рявкнул, из ствола вырвалось облако дыма, закрывающее весь обзор перед глазами.

Пуля ударила всадника прямо под правую руку. Его развернуло, сапог выскочил из стремени, и он рухнул на дорогу. Конь шарахнулся от дыма в сторону, толкнув меня крупом. Я рухнул, собравшись в полёте, и едва не врезался головой о стену дома.

Когда поднялся, то увидел, что боец лежит. Казак ещё был живой и тянулся рукой к сабле. Я пинком отправил её в сторону и проверил пульс. Он ещё был жив, и если догадается чем-то закрыть рану, то есть шанс выжить, но спасать его у меня времени и возможностей не было совсем, а вот конь его мог пригодиться.

Сил не было, а животное дрожало, отчего забраться в седло удалось со второй попытки. Конь сорвался с места раньше, чем я устроил ноги, но теперь улица уходила под копыта, и до самой площади я сумел добраться всего за пару минут.

Возле атаманского дома собралось больше сотни человек. Одни пришли с ружьями и саблями, другие держали вилы, багры и топоры. Несколько женщин требовали воды. С крыльца им отвечали люди Ефремова, но слов уже никто не слушал.

— Наших у колодцев режут!

— Солдаты хлеб забрали!

— Атаман продал Черкасск чиновнику!

Каждый новый крик подхватывали с разных сторон. Я увидел одинаковую работу: один человек бросал обвинение и отступал, а двое в другой части толпы повторяли его громче. Поздеев привёл достаточно людей, чтобы направлять страх остальных.

Проехать к крыльцу не удалось. Передние шарахнулись от коня, задние сразу сомкнулись. Кто-то схватил повод и потребовал назвать сторону. Я ударил его по руке плоскостью сабли.