Веки казались свинцовыми, но первое, что я увидел, — это грязная земля, мелькающая в такт шагам. Мои ноги двигались сами, автоматически, без моей воли. Всё тело гудело от усталости, а живот глухо ныл, будто там всё ещё сидел проклятый нож чёртового любителя опиоидов. Я хотел провести рукой по животу, но конечности слушаться откровенно отказывались. Дёрнув руками, я понял, что запястья туго стянуты верёвками.

Сердце пропустило удар. Я резко поднял голову, и мир поплыл перед глазами. Вокруг простиралась бескрайняя степь, выжженная солнцем до жёлто-серого цвета. Где-то вдали чернели редкие перелески, а над головой висело низкое хмурое небо. И я шёл в колонне таких же бедолаг.

Оглянулся я почти на автомате. Сзади и спереди брели мужчины и женщины, и все они были связаны по рукам, как и я. Верёвки тянулись от каждого пленника к длинному шесту, не позволяющему дёрнуться в сторону никому из пленников. И таких шестов было много, десятки, если не сотни, и у каждого было по двадцать человек. Из-за этого вся вереница двигалась медленно и покорно, понуро опустив головы. И одежда на людях была странной, созданной всё больше домотканой, а из обувки часто можно было увидеть связанные из лыка лапти. Я опустил взгляд на себя и увидел грязную холщовую рубаху, свободные штаны из грубого сукна, а на ногах вместо привычных кроссовок — мягкие кожаные поршни.

Я замер, чувствуя, как тело отказывается идти дальше. Мышцы будто сковало льдом, и теперь они отказывались двигаться.

— Эй, ты, — раздался сзади резкий голос, и я почувствовал, как в спину ткнулось что-то твёрдое и острое. — Иди ровно, не спотыкайся. А то я тебя научу ходить, да так, что своей матери не узнаешь.

Я обернулся. Сзади, на низком косматом коне, сидел всадник в халате и остроконечном шлеме. Лицо у него было смуглым, загорелым от солнца и задубевшим от степного ветра. Глаза узкие и раскосые, а лицо обрамляла чёрная редкая бородка. На поясе у него висели ножны с кривой саблей, а в руках тот держал длинную пику, тупой стороной которой он только что ткнул меня между лопаток. Я перевёл взгляд на других всадников, стараясь подсчитать их численность. Выходило немногим больше двух десятков, и все одеты почти одинаково, но ведь где-то точно должен быть авангард и арьергард, если рассуждать по всем правилам военной науки, а значит, точная численность неизвестна. Но даже этих двух десятков хватало для того, чтобы контролировать обессиленных пленников, даже не думающих о побеге.

Все были при оружии, и у каждого к седлу был приторочен налучник с луком и два колчана, из которых торчало оперенье стрел. У нескольких я даже заметил кобуры с торчащими оттуда рукоятями пистолей. Именно пистолей, дульнозарядных, с кремниевыми курками и массивными навершиями на концах рукояти.

Татары. Это были татары. Я узнал эти лица, эту одежду, это оружие из исторических фильмов и книжек. Но здесь, наяву, они выглядели иначе. Не как актёры в костюмах, а как настоящие воины — потные, злые, с запахом немытого тела и конского пота. Их лошади фыркали, переступали копытами, и от них исходил пар в холодном воздухе.

— Ты оглох? — всадник снова ткнул меня пикой, на этот раз больнее. — Шевелись, пёс.

Я непонимающе моргнул. Голос у татарина был гортанным, с характерным акцентом, но я разбирал слова. Они говорили по-русски? Или это я их понимал? В голове мутилось.

Я снова посмотрел на свои руки. Кожа на запястьях была стёрта верёвкой, под ногтями — чёрная земля. Воспоминания... Я не мог вспомнить ничего, что было после злополучной стычки с любителем веществ. Меня должны были откачать, вернуть в рабочее состояние, а сейчас я шёл посреди южной степи, в окружении страдающих людей и злых степняков...

Мозг стал лихорадочно искать рациональное объяснение. Может, я всё ещё лежу на полу операционной, истекаю кровью, и мой умирающий мозг рисует бредовую галлюцинацию? Или меня всё-таки довезли до реанимации, и сейчас я в коме, и мне снится странный сон? Или, может, я на каком-то масштабном историческом фестивале? Съёмки фильма? Я слышал, что сейчас популярны реконструкции. Вдруг я подписался на что-то подобное, но из-за потери памяти забыл? Я же мог удариться головой и просто сам этого не заметил? Вполне.

Я оглядел идущих рядом пленников. Женщина, лет сорока, с заплаканным лицом и синяком под глазом. Мужчина с седой бородой, который смотрел в землю пустым взглядом. Подросток лет пятнадцати, дрожащий от холода и страха. У него на руке была глубокая ссадина, из которой сочилась кровь, и никто не обрабатывал рану. Другой мужчина, здоровый, но со сломанным пальцем, который торчал под неестественным углом.

Их одежда была не карнавальной. Это была настоящая ветхая, местами дырявая и залатанная, одежда, которая могла принадлежать... Кому? Крестьянам, это точно, но не то чтобы их гардероб сильно менялся на протяжении почти всей истории. Но главным была даже не одежда, а лица пленников. Они были измождены, покрыты пылью и потом. Никакой актёрской игры — только настоящая боль и отчаяние.

Мой взгляд упал на одного из пленников мужчин. Он был физически крепок, в широких штанах и с лицом, которое явно успело ощутить на себе несколько уверенных ударов. Один из глаз совершенно не открывался, сильно заплыв, а на растянутой рубахе виднелись капли крови. Его точно били и со знанием дела, но в глазах не исчез настрой. Он точно был воином и с ненавистью смотрел на своих пленителей. Дал сопротивление? Почти наверняка — один из татар, поправляясь в седле, морщился и поглаживал раненное бедро. Повязка уже давно намокла, и сейчас кровь успела разойтись обширным пятном. Значит, взяли его не без боя.

— Что за чертовщина? — спросил я одними губами, даже не надеясь на ответ.

Происходящее явно выходило за картину привычного ритма жизни, и я посмотрел на свои руки. Они всегда были в целой сети царапин и небольших шрамиков, что копились всю мою жизнь. Я знал их едва не по миллиметру и сейчас мог дать голову на отсечение за то, что это были чужие конечности. Молодые, пусть и мозолистые, но не успевшие приобрести той крепости и чёрствости, характерной для взрослого человека. Да и голос, пусть давно сломался, но казался дерзким и живым. И что выходит? Я в другом теле? Ну уж нет, такую возможность официальная наука отрицала. Всё же я был медиком, а не шарлатаном, которые обещают переселение. Да даже у буддистов всё должно было быть иначе. Если я и переселился, то должен был начать жить заново, а не в теле уже давно взрослого человека.

Я выпрямился, перевёл дух и продолжил идти. Теперь я смотрел не под ноги, а вперёд. В горизонте маячили тонкие столбики дыма. До них было достаточно далеко, брести нужно было точно больше часа, но там была стоянка, и я сильно сомневаюсь, что нас там должны были принять с хлебом и солью. Если вокруг меня действительно татары, то нас, должно быть, тянули на невольничий рынок. А где был самый крупный из них? И какой сейчас век?

Судя по наличию относительно развитого огнестрельного оружия с дульнозарядной системой заряжания, сейчас должен был быть семнадцатый или восемнадцатый век. Большим оружейным экспертом я не был, но склонялся именно к последнему варианту. И если я прав, то к западу от Уральских гор остался лишь один не завоёванный осколок монгольских завоеваний — Крымское ханство.

Я скосил глаза на того самого седобородого, который призывал меня молчать. Он шёл рядом, опустив голову. Я попытался заговорить с ним шёпотом, стараясь не привлекать внимание татар:

— Дедушка, скажи, какое сейчас лето?

Старик поднял на меня испуганный взгляд. Его губы дрогнули, и он еле слышно ответил:

— Лето? Какое лето, мил человек? Уже осень. Год от Рождества Христова тысяча семьсот шестидесятый. Или ты память потерял?

— Похоже на то...

Но не успел я втянуть в лёгкие воздух для следующего вопроса, как на небольшом холме справа показалась одинокая фигура конника. Он взлетел на вершину так быстро, что я даже не успел подумать. Торчал он там всего несколько мгновений, но татары успели его заметить и начать что-то кричать на своём языке, указывая на холм. В солнечном свете его рассмотреть у меня не получалось, но пленители принялись споро хвататься за оружие, крича что-то на своём языке.