Под конец обнаружился второй карман. Я сделал отдельное небольшое отверстие ниже основного разреза, провёл через полость полотняную полоску и оставил оба конца снаружи. Через такой дренаж можно было промывать рану и не позволять краям закрыться.

Трофим обессилел, но сознание сохранил. Пульс на стопе не исчез. Кровотечение остановилось после перевязки двух мелких сосудов.

— Зашивать будете? — спросил Шульц.

— Только сближу края там, где нет гноя. Основной канал останется открытым. Завтра снова промоем и уберём дренаж лишь после прекращения выделений.

Я наложил повязку и снял ремни. Трофим долго приходил в себя, потом пошевелил стопой.

— Ногу сохранили?

— Ногу сохранили. Ходить сможешь, если воспаление остановится.

— А хромать стану?

— Скорее всего. Пуля и гной уничтожили часть мышцы. Тренироваться придётся изрядно, но если лениться не будешь, то и в седло залезешь. Но вот бегать за скакуном уже сложнее.

— За конём пусть сыновья бегают. Мне бы верхом удержаться.

Его перенесли в комнату с нагноениями. Лука получил новое распоряжение следить за температурой, пульсом и количеством отделяемого. Шульц лично проверил, чтобы грязные инструменты ушли в отдельный таз.

После операции он мыл руки дольше, чем во время первого обхода.

— В полковом лазарете такую рану чаще прижгли бы и туго закрыли, — сказал он. — Потом объявили бы, что больной умер от дурной крови.

— Дурная кровь часто начинается с хорошей повязки поверх гноя.

— Вы любите спорить.

— Вы тоже приехали не соглашаться.

— Я могу письменно подтвердить, что вы обладаете врачебными знаниями и способны проводить сложные операции. Подтверждать обучение в Праге не стану. Этого я не видел.

— Мне достаточно честной записи.

— Взамен составите подробное описание вашего порядка. Сортировка раненых, дощечки, кипячение полотна, обработка инструментов, раздельное содержание гнойных больных. Отдельно опишете простукивание груди и эту трубку.

— Добавлю порядок осмотра ран и признаки, по которым нельзя закрывать канал.

Шульц удивлённо поднял брови.

— Вы легко отдаёте способы, на которых могли бы заработать имя.

— Моего имени не хватит на все полковые лазареты. Если порядок повторят другие, выживет больше людей.

— Или его испортят и обвинят автора.

— Тогда запишем так, чтобы испортить было труднее.

Шульц протянул мне руку. На этот раз его жест означал признание коллеги, хотя до дружбы оставалось далеко.

— Вы действительно собираетесь в Петербург?

— Собираюсь. После того как закончу дела здесь и получу бумаги.

— Моё свидетельство поможет войти в дверь. Оно не сделает вас законным врачом. В столице спросят университетский диплом, присягу, происхождение и разрешение на практику. Способности могут заинтересовать Медицинскую канцелярию, но они же привлекут внимание полиции. При первом противоречии вас объявят самозванцем.

— Значит, придётся принести такие результаты, которые им будет жалко потерять.

— Петербург умеет терять полезных людей из-за одной неверной печати.

Договорить он не успел. Из малой комнаты вышел писарь Карташева. В руках он держал мой лекарский журнал, раскрытый возле середины. Обер-аудитор шёл следом.

— Господин Сверидов, — произнёс Карташев, — объясните эту запись.

Журнал положили на чистый стол. На странице находились назначения после пристанского боя. Моя рука отмечала имена, время перевязок, состояние пульса и количество опия. Между двумя строками появилась ещё одна:

«Крамному Тимофею — опийная настойка, восемьдесят капель, единоразово при боли».

Ниже стояла подпись: «Б. Сверидов».

Почерк походил на мой. Автор повторил наклон букв, привычно сократил слово «опийный» и вытянул последнюю линию подписи. Человек видел мои записи и тренировался их копировать.

— Я этого не писал.

— Подпись ваша? — спросил Карташев.

— Подделана. Посмотрите на дозу.

Шульц взял журнал. Его глаза остановились на числе.

— Восемьдесят капель за один приём, — медленно произнёс он. — Для ослабленного раненого это смертельно опасно. Дыхание может остановиться.

— Оно и остановилось, — напомнил Карташев.

— Человек, который несколько часов назад отказался увеличить дозу при операции и объяснил действие опия на дыхание, такой ошибки не допустил бы, — возразил Шульц. — Тем более не записал бы её открыто.

Карташев сравнил спорную подпись с предыдущей и приказал принести раздаточную тетрадь.

— Запись сделана до изъятия журналов, — сказал он. — Значит, кто-то имел к ним доступ в госпитале или раньше.

— И знал мои сокращения, — добавил я. — Почерк он выучил. Медицину — нет.

Обер-аудитор закрыл журнал:

— Составьте список всех, кто держал эти книги в руках. Помощники, писари, караульные, родственники больных. Никого не выпускать из города!

Но если бы после допроса всё было так просто, то я был бы счастлив, но утро встретило нас далеко не добрыми новостями. Из тёплых объятий сна меня выбил крик множества голосов. Некто требовал верёвку, другие голоса кликали сотника, но всё перебивал голос десятка женщин.

После допроса мне было дозволено вернуться обратно в госпиталь. У двери оставили двоих бойцов, явно подтверждавших, что обер-аудитор не снял с меня подозрений. Теперь меня охраняли одновременно от побега и от человека, сумевшего скопировать мою подпись.

Я натянул сапоги и вышел в сени, стараясь хоть немного прийти в себя.

— Что случилось?

— У колодца народ собрался, — ответил драгун. — Утопленника нашли.

— Давно его обнаружили?

— Только что подняли шум. Сотник велел вас не выпускать без сопровождения.

— Тогда сопровождайте.

Второй караульный хотел дождаться приказа Карташева, однако с улицы уже звали лекаря. Спор закончился быстро. Один драгун пошёл впереди, другой пристроился за моей спиной.

Толпа собралась возле общего колодца в двух улицах от рынка. Люди стояли от стены до стены, перекрывая проход. Над головами поднимался колодезный ворот, рядом валялись два пустых ведра. Женщины кричали, казаки требовали разойтись, но сами тянулись ближе.

— Дорогу лекарю! — рявкнул сопровождавший меня драгун.

Упоминание лекаря подействовало лучше угроз. Люди начали расступаться. Возле сруба стоял Фёдор Коршунов. Он увидел меня и перехватил за локоть.

— Там человек, Борис Петрович. Мальчишка воду набирал, руку увидел.

Я наклонился над колодцем. Внизу, среди расходящихся кругов, плавало мужское тело. Оно перевернулось спиной вверх, рубаха раздулась, одна рука зацепилась за верёвку ведра.

— Достать сможете?

— Крюк несут.

— Петлю опустите. Крюком порвёте его. Не хватает нам мертвечины в воде.

Верёвку обвязали вокруг балки, на конце сделали широкую петлю. Молодой казак спустился до половины сруба, подцепил утопленника под руки. Четверо мужчин навалились на ворот. Тело медленно поднялось из темноты, ударилось плечом о брёвна и показалось над краем.

Его уложили на землю. Вода стекала с волос и кафтана. Мужчина был молод, широк в плечах, на лице уже проступила синюшность. От толпы отделилась казачка в красном платке. Она увидела покойного, остановилась, затем бросилась к нему.

— Гаврила! Господи, Гаврила!

Фёдор успел подхватить её раньше, чем она упала на тело. Кто-то произнёс, что это Гаврила Нечаев с Кривой улицы. Свадьбу играли после Троицы, жене едва исполнилось восемнадцать. Вчера вечером Гаврилу видели возле кабака. Домой он не вернулся, однако молодая жена решила, что муж заночевал у приятеля.

Я присел возле мёртвого. Тело окоченело не полностью. Гаврила провёл в воде несколько часов. На затылке, висках и шее повреждений не было. Под рубахой нашлись старые следы плети и свежая ссадина на локте. Рёбра, руки и ноги оставались целыми. Изо рта пахло вином.

Я раздвинул веки, осмотрел губы и рот. Следов едкого вещества, крови и рвоты не нашлось. Зрачки ничего мне уже не говорили. Лёгкие можно было проверить при вскрытии, хотя и это не дало бы полной уверенности, вошла вода при жизни или вскоре после смерти.