— Доктор Шульц, — обратился Карташев, — ваши выводы?

— Здесь много правил и громадный расход всего, что только есть. На один дом расходуют воды и топлива больше, чем полковой лазарет на роту.

— Значит, способы бесполезны?

Шульц поджал губы.

— Я этого не сказал. После пристанского боя сюда принесли двадцать три человека. Некоторые находились в тяжёлом состоянии. С тех пор ни один не умер. Два сильных нагноения, один повторный разрыв сосуда, горячка после повреждения кисти. При подобном числе огнестрельных ран я ожидал худшего. В разы.

— Удобные записи можно составить после события, — заметил Карташев.

— Дощечки висели возле больных. Их видели все. Мы можем провести опрос, но что это принесёт?

Шульц провёл нас вдоль лежанок и ставил под сомнение почти каждое решение. Зачем я оставил рану Синицына открытой? Почему запретил опий человеку с редким дыханием? Отчего заставлял раненых в грудь кашлять? Для чего требовал мыть руки перед переходом к следующему больному?

Я отвечал коротко. Гною требовался выход. Опий подавлял дыхание. Кашель освобождал лёгкие от крови и мокроты. Руки переносили грязь от одной раны к другой. Шульц спорил, проверял повязки и заглядывал в записи.

Возле Саввы Медведева он задержался надолго.

Савва лежал полусидя. Цвет кожи стал лучше, жар немного снизился. Герметичная повязка держалась, из гусиной трубки за последние часы вышло несколько капель мутной крови. Раненый дышал часто, однако разговаривал полными фразами и сразу потребовал, чтобы приезжий доктор не давил возле сломанного ребра.

Шульц осмотрел вход и выход пули, провёл пальцами по грудной клетке, посчитал пульс.

— Свинец находился между ребром и лёгким?

— Часть пули застряла возле повреждённой кости. Осколок извлечён, сосуд перевязан. Воздух и кровь выходят через трубку.

— Каким образом вы определили, что лёгкое сохраняет работу? Через рану смотрели?

— По дыханию, цвету кожи, движению обеих сторон груди и звуку.

— Какому звуку?

Я приложил ладонь к груди Саввы и попросил сделать несколько вдохов. Через ткань и шум комнаты различить что-то мог лишь человек, который заранее знал, что ищет.

— Ухом к груди я слышу дыхание, однако положение неудобное, повязка мешает. Требуется короткая деревянная трубка. Я бы назвал её стетоскоп. Однако у меня её нет, — я поймал на себе взгляд Шульца. — Да, такой аппарат я видел у одного учёного из Берна, сейчас это повторить важно.

Само собой, врал я страшно. Первые предки стетоскопов начнут появляться уже после эпопеи Наполеона. Француз Лаэннек придумал самую простую бумажную трубку в момент посещения пациентки с излишней массой тела. Через ладонь прослушать её не было никаких возможностей. Это сработало и дало возможность услышать сердцебиение. Правда, бумага была крайне недолговечным материалом, так что француз перешёл к дереву. И лет двадцать модель так и существовала до того момента, пока уже житель Альбиона не усовершенствовал конструкцию.

Савелия нашли в мастерской возле рынка. Он уже делал Даниле костыли и после короткого объяснения заявил, что лекарям скоро потребуется деревянный человек целиком. Я нарисовал трубку длиной в две ладони с расширением на одном конце и сквозным каналом.

Я потребовал плотную древесину без трещин и гладкий внутренний канал. Савелий решил, что я собрался играть музыку. Узнав, что через трубку будут слушать дыхание, он напомнил о дарованных Господом ушах. Обещание заплатить закончило спор, и через два часа у меня уже был прибор. Да, условия производства малость диктовали условия, отчего трубка вышла сильно толще, а канал неровным, но это уже был рабочий инструмент.

Шульц наблюдал за мной, скрестив руки.

— Начнём с человека, у которого обе стороны груди целы, — предложил я. — Иначе сравнивать будет не с чем.

Степан Кривой согласился стать образцом после обещания не резать его ради науки. Я поставил широкую часть трубки под правую ключицу и передал узкий конец Шульцу.

— Пусть сделает глубокий вдох.

Шульц выслушал правую сторону, затем левую. После этого сам несколько раз переставил трубку.

— Шум одинаковый.

— Теперь Савва.

Не трогая повязку и дренаж, я приложил трубку выше раны, затем к спине и боку. На здоровой стороне воздух проходил отчётливо. Слева звук был слабее. В нижней части появлялись влажные хрипы, терявшиеся среди разговоров и скрипа лежанок.

Шульц попробовал сам. Он заставил Савву дышать глубже, выслушал несколько точек и нахмурился.

— Слева действительно тише. Внизу что-то перекатывается.

— Кровь, воспалительная жидкость или мокрота в лёгком. Точно назвать причину одним звуком я не могу. Зато завтра проверим те же места. Если дыхание станет слабее, а хрипы поднимутся выше, состояние ухудшается.

Я согнул палец и выстукал грудную клетку Саввы сначала справа, потом слева. На здоровой стороне звук выходил более ясным. Возле раны и ниже становился коротким и глухим.

— Простукивание тоже сравнивают с неповреждённой стороной, — объяснил я. — Полость с воздухом, плотная ткань и скопление жидкости отвечают по-разному. Ошибиться легко, поэтому одного признака недостаточно.

Шульц повторил мои движения. Первый удар получился слишком сильным, Савва выругался и пообещал ответить приезжему доктору после выздоровления. Со второй попытки Шульц услышал различие.

— На здоровой стороне грудь звучит свободнее.

— Отмечаем границу глухого звука и проверяем позднее. Так можно увидеть изменение, не раскрывая рану.

Я дал ему трубку и подвёл к Игнату Болдыреву. После операции на кисти тот почти всё время лежал, боялся кашлять и жаловался на тяжесть в груди. Без прибора дыхание казалось ровным. Через дерево в конце выдоха слышался тонкий свист, а после кашля появлялись влажные хрипы.

— Этого ухом с расстояния не разобрать, — признал Шульц.

— Именно. — я похлопал доктора по плечу.

Он потребовал принести уголь и сам нарисовал на дощечке места, где слышал звуки у Саввы. Рядом записал частоту дыхания и пульс. Доверия ко мне у него больше не стало, но к прибору появилось профессиональное любопытство.

Закончить проверку мы не успели. От дальней стены позвал Лука. Трофим Елисеев, тот самый казак с пулевой раной бедра, которого ночью едва не потеряли из-за соскользнувшей перевязки сосуда, начал жаловаться на распирающую боль.

Снаружи рана выглядела спокойно. Края входного отверстия сошлись, сильной красноты не было, повязка оставалась почти сухой. Пульс на стопе сохранялся, кожа была тёплой. Шульц уже собирался перейти к следующему больному, когда я надавил выше раны.

Трофим дёрнулся и схватился за край лежанки.

— Здесь больнее?

— Будто нож внутрь загнали. Вчера терпеть можно было.

Под кожей прощупывалось плотное напряжение. Жар у него был небольшим, пульс стал чаще. Я осторожно провёл зонд через вход. На глубине инструмент встретил мягкую разрушенную ткань. После лёгкого давления наружу вышел гной с тёмной кровью.

Шульц наклонился ближе.

— Глубокий затёк. Вход закрылся раньше канала.

— Пуля прошла через мышцу, рядом было кровотечение. В глубине остались сгустки и мёртвые участки. Придётся раскрывать.

Карташев разрешил снять печать с лекарственного сундука. Писарь записал расход опийной настойки, Шульц поставил подпись. Трофиму дали малую дозу. Она притупила боль лишь отчасти. После смерти Крамного увеличивать количество никто не собирался.

Ногу закрепили ремнями. Я расширил вход по ходу мышцы. Трофим закричал и попытался согнуть колено, двое помощников удержали бедро. Из глубины пошёл густой гной. Следом вышли размягчённые сгустки и клочья серой ткани.

Шульц работал напротив. Он промокал кровь, держал края крючками и сразу понял, почему короткого разреза недостаточно.

— Полость уходит вверх.

— И к задней стороне бедра. Если оставить карман, всё соберётся снова.

Я раскрыл канал дальше. Живая мышца сокращалась и кровила. Мёртвые участки оставались серыми, легко рвались под щипцами и пахли гнилью. Возле перевязанного сосуда работали особенно осторожно: сорванная нить могла стоить Трофиму жизни.