Ждать помощи я не мог. За несколько часов Поздеев успел бы уйти в любую протоку. Я поймал повод Карая, несколько раз глубоко вдохнул и поднялся в седло. Мир снова накренился. Пришлось обхватить шею коня и переждать дурноту.

— В Черкасск, — сказал я. — Давай, дружище.

Карай пошёл шагом, затем сам перешёл на рысь. Я держался за луку и всматривался в дорогу. Следы конвоя и нападавших перемешались. Часть людей Поздеева увела лошадей в степь, создавая ложный путь. Остальные ушли к воде.

До города я не доехал.

Из-за балки показались казаки. Сначала четверо, затем весь разъезд — человек пятнадцать. Они шли быстро, с заряженными ружьями. Увидев меня, передние растянулись полукругом.

— Оружие бросай! — приказал седой урядник.

— Уже отобрали. Я лекарь из конвоя Карташева.

Урядник подъехал ближе и узнал Карая.

— Борис Вацлавович?

— Поздеев ушёл к реке. На дороге раненые. Им нужна телега и люди, которые умеют держать повязку.

— Знаем про старшину. До заставы добрался Гришка Севрюгин. Под ним конь пал, сам с пулей в боку. Ефремов поднял три разъезда и отправил лодки по верхней протоке. Мы идём к месту боя.

Я развернул Карая.

— Тогда покажу проход в камыше.

— Вам бы голову перевязать.

— Перевяжете на дороге. Пока мы стоим, Поздеев гребёт.

Урядник не стал спорить. Двух казаков послал к раненым, ещё один стянул мою голову чистым платком. Мы двинулись обратно.

Возле разгромленного конвоя уже появились люди Карташева. Сам чиновник сидел на перевёрнутом ящике. Левая щека была рассечена щепкой, кафтан почернел от пороха. Поручик лежал рядом без сознания, но дышал. Четверо уцелевших драгун вернулись после погони ни с чем.

Карташев увидел меня и встал.

— Где вы были?

— Поздеев приказал оглушить меня и ушёл. Очнулся недавно. Они приготовили лодки в камыше.

— Мы нашли две пустые. Следы ведут дальше по берегу, потом пропадают.

— Лодок было больше. Я видел их перед ударом.

Чиновник вытер кровь со щеки.

— Двое казаков из охраны помогали нападавшим. Один убит, второй ушёл с Поздеевым. Значит, состав конвоя передали заранее. Даже маршрут знали.

— И место, где дорога прижмётся к воде.

— Я приказал изменить путь только вчера вечером. Об этом слышали семь человек.

Семь имён давали начало новому следствию, однако живого обвиняемого среди нас уже не было.

Мы вошли в камыши по прорубленному проходу. Под ногами хлюпала вода, стебли цеплялись за одежду. Возле берега нашли обломок цепи, мешок с сухарями из повозки и следы десятков людей. Дальше отпечатки разделялись. Одни уходили к месту, где стояли лодки, другие тянулись вдоль узкой косы.

Разъезд разбился на три группы. Я пошёл с урядником по косе. Голова гудела, каждый шаг отдавался под повязкой. Несколько раз мне казалось, что впереди слышны вёсла. Казаки замирали, прислушивались и находили только плеск воды о корни.

Через полверсты след вывел к маленькой заводи. В грязи отпечатались два лодочных киля. На ветке висела полоска мокрой ткани. У самой воды лежало сломанное весло.

Урядник присел и провёл ладонью по борозде.

— Отсюда ушли. Лодки тяжёлые, человек по десять в каждой.

— В какую сторону?

Он посмотрел на течение. Рукав расходился на три протоки. Одна вела к Дону, две петляли среди островов и снова соединялись далеко ниже.

— Могли выбрать любую. По воде следа не оставишь.

С востока донёсся далёкий ружейный выстрел. Мы поспешили туда, но нашли другой разъезд. Казаки поймали только старика-рыбака, прятавшегося в шалаше. Тот видел три лодки. В каждой сидели вооружённые люди. Одна пошла вниз по течению, две свернули в боковую протоку. Рыбак не смог сказать, в какой лодке находился Поздеев.

К закату подошли две лодки Ефремова. Они перекрыли верхний выход, проверили острова и никого не встретили. Бунтовщики ушли раньше. К тому же у них имелись свежие кони в степи, сообщники по станицам и несколько часов форы.

Карташев всё равно приказал продолжать поиски до темноты. Разъезды прочесали берега, лодки прошли по двум рукавам. Нашли брошенный кафтан, окровавленную повязку и ещё одно весло. Ни Поздеева, ни его главных людей среди находок не было.

Ночь собралась над рекой быстро. Камыш превратился в чёрную стену, вода отражала редкие звёзды. Дальше плыть без огней становилось опасно. С огнями мы были бы видны с любого острова.

Урядник вернулся последним. Он снял шапку и доложил Карташеву:

— Нижнюю протоку прошли до большого острова. Там они разделились ещё раз. Одна лодка брошена, возле неё следы коней. Ушли в степь. Сколько людей и куда повернули, в темноте не разобрать.

Чиновник смотрел на реку. Опечатанный сундук с показаниями уцелел, большинство свидетелей оставались живы, изменников можно было искать по именам. Только главный пленник исчез.

— Возвращаемся к раненым, — решил Карташев. — Утром отправим погоню к станицам и донесения в Царицын. Все переправы должны получить описание Поздеева.

— К утру он сменит одежду и сбреет бороду, — сказал я.

— Значит, будем искать человека без бороды.

Я остался у воды ещё на несколько минут. За спиной разводили костры для раненых, готовили носилки и собирали убитых. Впереди плескались протоки, каждая из которых могла унести Поздеева к новой пристани, новому имени и новым людям.

До известного мне восстания оставалось тринадцать лет. Емельян Пугачёв пока служил обычным донским казаком и едва ли думал о царском имени. После всего, что произошло, я уже не мог считать будущее неизменным. Поздеев умел ждать, говорить об отнятой воле и превращать обиду в оружие. Такой человек не прошёл бы мимо Пугачёва. Он мог примкнуть к нему, подтолкнуть раньше положенного или сам разжечь первый огонь.

Мне оставалось добраться до Петербурга и попытаться изменить слишком многое до того, как они встретятся.

Почти две недели после побега Поздеева я прожил между госпиталем, домом Ефремова и заразными домами. Ни на час не останавливались постоянные поиски беглого старшины, но тот будто сквозь землю провалился, не оставив за собой ни одного следа.

Карташев собирался выехать сразу после похорон погибших конвойных. Поручик лежал без сознания, четверо драгун не могли держаться в седле, мне мешали головная боль и тошнота после удара. Затем из заразного куреня вынесли ещё два тела. Отъезд снова отложили.

Хворь отступала медленно. Чистую воду продолжали возить из верхней протоки, возле колодцев стояли караулы. Последним заболел мальчик из дома у пристани. Устинья выяснила, что семья прятала старую бочку с колодезной водой. Мальчика отпаивали двое суток. Он выжил, после чего наступила тишина.

Утром четырнадцатого дня я открыл журнал и долго смотрел на пустую строку под вчерашним числом. Ни одного имени. Шульц заглянул через плечо, постучал пальцем по столу и осторожно произнёс:

— Если до вечера никого не принесут, можно считать распространение остановленным.

— Можно считать, что нам повезло с последними семью днями.

Шульц усмехнулся. За время эпидемии его русский язык стал заметно свободнее, зато сюртук окончательно потерял вид столичной одежды. Но изменения были нам только в плюс, поскольку теперь он перенял мои практики.

В заразном доме оставались одиннадцать человек. Двое ещё не вставали, у остальных вернулся аппетит. Я распорядился продержать их отдельно несколько дней, вымыть стены щёлоком и сжечь солому после выписки.

— Это последний общий обход, — сказал я. — Дальше вы справитесь без меня.

Устинья, менявшая полотно возле двери, резко выпрямилась.

— Куда это мы без тебя справимся?

— Туда же, куда справлялись последние две недели. Шульц вёл половину палат, ты держала воду и чистое полотно, Степан следил за записями.

— Вместе работаем, потому и выходит дело. Уедешь, господин доктор вернётся к своим полкам, и останемся со Степаном вдвоём. Он кровь увидит и сразу умные слова забывает.