Из сеней донёсся возмущённый голос Степана:

— Всё я помню. Про грязные руки, частый пульс и чтобы гной закрывать не смели.

— Вот и слушай дальше, раз уши целы, — ответила Устинья.

Спорить они могли до обеда. Я взял журнал и вышел во двор. Карантин формально сохранялся, однако проходы открыли, рынок работал третий день, лодки снова разгружались у пристаней.

Последний большой обход я начал с Грековых. Данила встретил меня во дворе. Он стоял на здоровой ноге, опираясь на два костыля, и пытался достать с жерди уздечку. Загипсованную ногу держал над землёй. Увидев меня, пациент опустил уздечку и с показным спокойствием двинулся навстречу.

Костыли он переставлял уверенно. Возле крыльца Данила развернулся, прошёл обратно и остановился передо мной.

— Могу до ворот и назад шесть раз. Вчера ходил восемь.

— Вчера к вечеру нога болела?

— Немного тянула.

— Значит, сегодня ходишь четыре раза. Гипс покажи.

Он помрачнел, но уселся на лавку. Отёк почти ушёл, кожа оставалась тёплой, пальцы слушались. Под гипсом не было мокрых пятен и дурного запаха.

— Когда снимем? — спросил он.

— Через несколько недель. Сначала кость должна окрепнуть. Наступать на эту ногу пока запрещаю.

— Ты говорил, что ходить научишь.

— Научу после сращения. Сейчас ты хорошо научился падать вместе с костылями и снова на них залезать.

Данила фыркнул. Его мать вынесла миску с варёными яйцами и потребовала взять в дорогу хотя бы половину. Я согласился на два, иначе она сложила бы в сумку весь десяток.

Данила проводил меня до калитки и понизил голос:

— Дядька хотел, чтобы я снова сел на коня. Он этого уже не увидит. Я всё равно сяду.

— Сядешь. Если не станешь торопить ногу и ломать мою работу.

— Тогда возвращайся и сам проверь.

Обещать я не стал. Пожал ему руку и вышел на улицу.

У Коршуновых пахло свежим деревом и молоком. Андрей Петрович встретил меня возле конюшни. Карай высунул голову из стойла и потянулся к карману, где обычно лежал хлеб.

Ссадина на груди коня зажила. Разрубленную в засаде сумку мастер заменил парой кожаных коробов. Коршунов отказался говорить о цене.

— В столицу с мешком на верёвке не поедешь, — объяснил он. — Позор будет всему Черкасску.

— В столице никто не узнает, откуда мешок.

— Карай расскажет. Он конь приметный.

Наталья сидела возле открытого окна. Шов на животе давно сняли, края раны срослись плотной розовой полосой. Жара, боли в глубине и выделений не было. Она уже вставала с постели, кормила Егора и жаловалась лишь на слабость.

Мальчик заметно округлился. Я послушал сердце, проверил дыхание, кожу и живот. Егор проснулся, ухватился за деревянную трубку и потянул её в рот.

— Сильный, — сказала Наталья. — Андрей уже решил, что он раньше ходить научится, чем говорить.

— Андрей через месяц посадит его в седло, если вы не отберёте ребёнка.

— Я уже пригрозила Устиньей. Её он боится.

Коршунов взял сына и спросил, можно ли считать опасность миновавшей.

— После такой операции за Натальей нужно следить долго. Сейчас всё идёт хорошо. Рана закрылась, живот мягкий, жара нет. Егор прибавляет вес и дышит чисто. Продолжайте делать то, что делали до моего прихода.

— Ты говоришь так, словно сегодня уходишь, — заметила Наталья.

— Завтра утром. Карташев закончил бумаги.

Андрей вернулся с новым дорожным плащом, двумя рубахами и тёплыми перчатками.

— До Москвы ещё лето кончится, — сказал он. — Бери. За Карая тоже не спорил, сейчас поздно начинать.

Я хотел возразить, посмотрел на Наталью с сыном и промолчал. Когда-то этот дом встретил меня криками и кровью. Теперь Егор сердито сопел у матери на руках. Лучшего результата своей работы я пожелать не мог.

Ефремова нашли в канцелярии перед раскрытой картой Дона. Правую руку он держал на перевязи, левой отмечал станицы, где видели незнакомые разъезды. Атаман оставался бледным после кровопотери, двигался медленно, зато голос звучал по-прежнему громко.

Сотник ушёл. Ефремов дождался, пока дверь закроется, и кивнул на свободный стул.

— Осматривай. Шульц утром уже мучил, теперь твоя очередь.

Я снял перевязь и осторожно отвёл его руку от тела. Плечо подалось вперёд, затем в сторону. Высоко поднять руку Ефремов ещё не мог, пальцы иногда немели, сила оставалась слабой. Пульс на запястье сохранялся, кисть слушалась.

Входная рана под ключицей затянулась. Возле лопатки, откуда мы извлекли пулю, оставалось небольшое отверстие с чистым отделяемым. Краснота вокруг уменьшилась, запаха не было. Дыхание с обеих сторон звучало ровно.

— Руку понемногу двигать каждый день, — сказал я. — До сильной боли не доводить. Саблю этой рукой пока не поднимать. Если пальцы станут холодными, онемение усилится или рана снова распухнет, сразу звать Шульца.

— Он тоже уезжает.

— До того несколько дней, но он обещал отправить себе замену.

Ефремов попробовал сжать пальцы. Кулак получился слабым, но собрался полностью.

— Хороший удар этой рукой нескоро вернётся.

— Для распоряжений у вас остаётся голос.

— Голосом Поздеева не догнать.

За две недели поиски принесли три ареста, две перестрелки и десятки противоречивых слухов. Поздеева видели на реке, северной дороге и в степи. Он мог давно перебраться за пределы Войска.

— Карташев отправит описания по дороге до Петербурга, — сказал я. — Его будут искать.

— Бумага по воде не гребёт и в степи следа не берёт. Однако поймаем. Через год, через пять лет, всё равно поймаем.

Ефремов вернул руку на перевязь и некоторое время молчал. Потом свернул карту, отодвинул её и неожиданно спросил:

— Сколько тебе Карташев обещал в столице?

— Свободу добраться туда. Остальное придётся добывать самому.

— Значит, ничего не обещал.

— Рекомендательное письмо и свидетельство Шульца открывают несколько дверей.

— За дверями ещё надо найти человека, который станет слушать пражанина без диплома. Здесь тебя слушают.

Я понял, к чему он ведёт, и почувствовал неприятную тяжесть в груди. Последние дни я готовился к дороге, считал деньги, перебирал уцелевшие инструменты, обсуждал с Карташевым заставы и ночлеги. О возможности остаться старался не думать.

Ефремов позвал казначея. Тот вошёл с толстой книгой, положил её на край стола и остался у двери.

— Войску нужен лекарь, — продолжил атаман. — Такой, который сам работает и других учит. Оставайся в Черкасске. Из войсковой казны будешь получать по десять рублей серебром каждый месяц. Дом, где устроил госпиталь, закрепим за тобой без платы. Караю корм и конюшня пойдут от Войска. Устинью, Степана и ещё двух помощников посадим на жалование.

Десять рублей в месяц делали меня обеспеченным человеком. Во дворе можно было построить операционную и печь для кипячения воды. Мне больше не пришлось бы искать каждую иглу и торговаться за полотно.

— Весной поставим войсковой лазарет на двадцать лежачих мест, — добавил он. — Расходы на лекарства, полотно и железо берёт казна. За лечение бедных платить станет Войско. С состоятельных пациентов берёшь свою цену и деньги оставляешь себе. Двух молодых казаков выберешь для учения. Через Карташева запросим разрешение Медицинской канцелярии, Шульц приложит свидетельство. Пока ответ идёт, работать будешь под моей рукой. Никто тебя за отсутствие старой бумажки не тронет.

Казначей раскрыл книгу. На чистой строке уже стояли дата и начало записи. Оставалось вписать моё имя.

Предложение давало положение, деньги, защиту и место для работы. Здесь меня знали. У меня были пациенты, друзья и помощники, которых уже не требовалось убеждать кипятить воду.

В Петербурге меня ждали проверки, чужие кабинеты и вопросы, на которые у Бориса Сверидова не существовало правдивых ответов. Любая ошибка могла закончиться тюрьмой. Дорога занимала месяцы. Поздеев оставался где-то впереди и наверняка готовил новую попытку ударить.

Стоило назвать своё имя, и жизнь становилась понятной на годы. Утром обход, днём операции, вечером обучение помощников. Данила вернулся бы в седло, Егор сделал первые шаги. Мне нашлось бы место среди этих событий.