Именно поэтому отказываться оказалось трудно.

— Степан Данилович, я благодарен за предложение. Оно щедрее всего, на что я мог рассчитывать.

— Тогда казначей запишет.

— Я всё же поеду.

Ефремов долго смотрел мне в глаза. Злости в его взгляде не появилось. Скорее усталость человека, который заранее ожидал такой ответ и всё равно решил попытаться.

— Денег мало?

— Денег достаточно, и я благодарен, но в столице, если получится убедить нужных людей, то часть наших порядков уйдёт дальше одного города.

— Столичные люди заберут твои записи, поставят на них свою печать и забудут имя.

— Такое возможно. Тогда я заберу записи обратно и найду другую дверь.

— А если посадят?

— Карташев обещал сначала предупредить.

Атаман коротко рассмеялся и сразу придержал раненое плечо. Казначей закрыл книгу.

— Упрямый ты человек, Борис Петрович.

— На Дону иначе долго не живут.

— Это верно. Предложение останется в силе. Вернёшься через год или через десять, дом найдётся. Если к тому времени его не сожгут очередные спасители атамана.

Он протянул левую руку. Я пожал её осторожно.

— Вернусь при первой возможности.

— Постарайся, чтобы возможность появилась раньше Пугачёва, о котором ты однажды проговорился возле реки.

Я замер. Во время ночных поисков кто-то запомнил имя и донёс Ефремову.

— Слышал это имя в дороге, — ответил я. — Молодой казак, беспокойный. Поздеев умеет находить таких людей.

— Потому и отпускаю. Узнаешь в столице что-нибудь важное для Войска, передашь мне. За дом и жалование платить будешь вестями.

— От жалования я отказался.

— От дома тоже пока не отказывался. Мне хватает этого долга.

После полудня мы со Шульцем заперлись в малой комнате госпиталя. На стол легли тетради, дощечки с записями, листы Карташева и чистая бумага. За окном Устинья командовала стиркой, Степан считал оставшиеся мешки соли.

Наставление начиналось с простых правил. Воду кипятить, руки мыть до прикосновения к ране и после него. Полотно стирать со щёлоком, вываривать и хранить сухим. Инструменты после гнойных больных складывать отдельно, старые повязки сжигать. Опий выдавать по записи, капли считать вслух при двух людях.

Шульц добавил проверку пульса и дыхания. Я отметил места прижатия крупных сосудов и записал признаки опасности: холодная кожа, спутанность сознания, слабое сердцебиение, непрекращающаяся кровь, синюшные губы и дурной запах из раны.

Для заразных больных составили отдельный лист: вода с солью и мёдом малыми порциями, отдельная посуда, частые проверки детей и стариков, яма для испражнений.

— Они не врачи, — напомнил Шульц. — Если написать слишком много, начнут лечить всё подряд.

— Поэтому на каждом листе сверху ставим: при сомнении звать лекаря. Их задача удержать человека до помощи и не ухудшить состояние.

— Лекаря ещё требуется найти.

— Вы обещали прислать.

Шульц отложил перо.

— В полковом лазарете есть подлекарь Иоганн Бергер. Молод, терпелив и мечтает уехать подальше. Я напишу начальству. Если прикажут, он прибудет осенью.

— До осени людей будут лечить Устинья и Степан.

— После этой эпидемии я доверю Устинье раньше, чем некоторым лекарям с дипломом. Главное, запретите ей бить Бергера полотенцем при первой ошибке.

— Это условие вы сообщите ей сами.

Шульц задумался и вычеркнул условие из своего письма.

Вечером Устинья прочитала наставление вслух и потребовала запретить родственникам приносить настойки. Степан настоял на отдельной таблице для опия. Лука попросил оставить рисунок деревянной трубки.

Я проверил каждого. Устинья приготовила питьё для обезвоженного больного, Степан разложил дощечки по тяжести состояния, Лука показал, как пережать сосуд. Митя Рябов назвал признаки нагноения.

Они ошибались, спорили и подглядывали в листы. Две недели назад их знания спасли десятки людей. Этого хватало, чтобы оставить госпиталь без постоянного страха.

Утром Карташев ждал меня возле канцелярии. На столе лежали три листа, опечатанных красным воском. Первый удостоверял, что Борис Петрович Сверидов, уроженец Праги, находится в России с ведома обер-аудитора и свободно следует в Петербург. В нём перечислялись мои приметы, Карай и оружие. Второй лист предписывал заставам не задерживать меня по обвинениям, уже проверенным в Черкасске, и давать место с государевой почтой. Третий был обращён к Медицинской канцелярии. Карташев подтверждал моё участие в прекращении эпидемии и спасении атамана. К письму прилагалось свидетельство Шульца.

— Эти бумаги не подтверждают образование, — предупредил чиновник. — Они подтверждают вашу пользу и снимают вопросы, возникшие здесь. В столице отвечать всё равно придётся.

— Теперь меня хотя бы выслушают до ареста.

— При вашей манере разговаривать обещать этого не могу.

Он передал пакет в промасленном полотне. Первую рекомендацию Карташев тоже оставил внутри, исправив дату отъезда.

— До Царицына пойдёте с войсковой почтой. Дальше присоединитесь к казённому обозу до Москвы. Я разослал предупреждения после нападения, маршрут будут менять на каждой крупной заставе. О поездке знает мало людей.

— Вы сами остаётесь?

— На три дня. Нужно закончить опись имущества Поздеева и допросить задержанных. Потом поеду другим путём. Если мы снова окажемся в одном конвое, Михаил Семёнович может решить, что судьба даёт ему второй шанс.

Во дворе ждал Ефремов с двумя казаками. Один держал небольшой мешок. Атаман выглядел так, словно пришёл провожать обычного гонца. Правая рука лежала на перевязи, левая сжимала трость.

— Здесь пятнадцать рублей серебром, — сказал он. — Круг постановил взять их из денег, найденных в доме Поздеева. Остальное имущество останется под печатью до решения суда. Эти деньги идут тебе за лечение людей во время хвори и за мою жизнь.

Пятнадцать рублей позволяли оплатить дорогу и пережить первые недели в столице. После появления в Черкасске я задолжал три рубля и считал каждую копейку. Теперь у меня были серебро, инструменты, одежда и бумаги с тремя печатями.

— Слишком много, Степан Данилович.

— Мало. Остальное получишь, когда вернёшься.

На площади собрались около полусотни человек. Для Черкасска это, видимо, считалось скромными проводами. Коршунов держал Карая. Рядом стояли Наталья с Егором, Фёдор, Данила, Устинья, Степан, Лука, Шульц и выздоровевшие после эпидемии. Позади теснились казаки, которых я шил после пристани и мятежа. Все были живы и сочли это достаточной причиной прийти.

Фёдор подошёл первым. Его плечо зажило, движения почти восстановились. Он протянул мне саблю Прохора в новых ножнах.

— Старую в засаде потерял. Эту у камышей нашли, клинок цел. В столице пригодится меньше, чем здесь. Всё равно бери.

— Ты говорил, что она слишком хороша для лекаря.

— За последний месяц ты ею работал чаще, чем инструментами. Значит, заслужил.

Он обнял меня одной рукой. Коршунов передал повод Карая. К седлу были привязаны плащ, попона, еда и свёрток от Натальи.

— Там рубашка для крестника, — сказала она. — Отдашь, если когда-нибудь вернёшься с семьёй. Андрей решил, что ты обязан назвать первого сына Егором.

— Я только предложил, — возразил Коршунов.

— Он приказывает тише, когда знает, что его не послушают.

Егор проснулся и заплакал. Я коснулся его маленькой ладони. Пальцы сразу сомкнулись вокруг моего указательного пальца.

Данила добрался до Карая и похлопал коня по шее.

— К моему возвращению ходи своими ногами, — сказал я.

— К твоему возвращению обгоню этого коня.

— Тогда мне придётся задержаться в Петербурге лет на двадцать.

Устинья сунула в короб травы, иголки и чистую нить, проверила деньги и пригрозила Степану, когда тот попытался добавить бутыль самогона.

— Питьё лекарю тоже нужно, — оправдывался он.

— В дороге купит. Твоё пойло только для промывания сапог годится.