— Вино, чистое полотно, свечи! — крикнул я. — Ножи в кипяток. Найдите помощника!

Фёдор замер возле стола.

— Вытащишь?

— Сначала найду источник крови.

Слова прозвучали увереннее, чем мои мысли. В современной операционной Максима уже везли бы под лампы, одновременно переливая кровь и готовя наркоз. Здесь у меня были нож, игла, нитки и таз горячей воды.

Я вымыл руки вином. Пальцы продолжали дрожать, повреждённая кисть распухла, зрение временами двоилось. Для операции на печени требовалась точность, которой сейчас не существовало.

Отказаться я тоже не мог.

На стол положили инструменты. Я взял нож и наметил разрез вдоль правого подреберья. Если пуля разорвала печень, оставался шанс прижать сосуд, наложить грубый шов и тампонировать рану. Шанс был ничтожным, но другого не осталось.

Максим поймал меня за запястье.

Сил в его руке почти не было. И всё же пальцы сомкнулись крепко.

— Хватит, Борис.

— Отпусти. Кровь внутри, я должен добраться!

— Ты сам едва стоишь.

— Я стою. Разговаривать будем после.

Максим покачал головой. На губах появилось слабое подобие прежней усмешки.

— Прожил достаточно. Сыновей вырастил, внука видел, за Войско ходил. Хорошая мера.

— У тебя внутри кровь. Её можно остановить.

— Тогда рука чего трясётся?

Я сжал рукоять сильнее, но дрожь только усилилась.

— Найду другого лекаря.

— Пока найдёшь, порог перейду. Время моё пришло.

— Не тебе это решать.

— И не тебе. Лекарь не бог, Борис. Через предначертанный порог жизни не перешагнёшь, сколько человека ни режь.

Он говорил с паузами, после каждого предложения набирал воздух. Фёдор стоял у изголовья, смотрел на отец и молчал. Коршунов отвернулся к окну.

— Я уже вытаскивал людей, которых считали мёртвыми, — сказал я. — Потерпи несколько минут.

— Потому и остановиться не умеешь.

Пальцы Максима ослабли, но запястье он не отпустил.

— Поздеева видел?

— Видел. Он был у костра.

— Тогда атаману расскажешь. Спокойно расскажешь. Без ночных похищений и скачки всемером.

— Расскажу ему всё, что видел.

— Федьку не бросай. Он горячий, сперва бьёт, потом думает.

— Я слышу, отец, — сказал Фёдор. Голос у него сорвался. — Сам можешь сказать.

Максим повернул к нему голову.

— Сейчас и говорю. Мать береги. За Натальей с малым присмотри. Дом на тебе.

Фёдор накрыл ладонью отцовскую руку.

— Всё сделаю. Только ты дыши.

Максим закрыл глаза. Его грудь поднялась ещё раз, остановилась, потом последовал короткий хриплый вдох.

Пальцы соскользнули с моего запястья. Я положил нож на стол и коснулся шеи. Пульса не было. Зрачки оставались широкими, на боль не отвечали. Несколько секунд я продолжал искать сердцебиение. Потом прижал ладонь к груди, хотя уже понимал результат. Сердце остановилось после долгой кровопотери. Без крови для переливания, кислорода и возможности немедленно закрыть повреждение вернуть его было невозможно.

— Борис, — тихо произнёс Коршунов.

Я убрал руку.

— Он умер.

Фёдор стоял неподвижно. Затем снял шапку, перекрестился и наклонился к отцу. Коршунов вышел во двор, чтобы сообщить семье.

Я накрыл Максима чистым полотном. Ножи продолжали кипеть в котелке, свечи горели, на полу стояли тазы с водой. Всё было подготовлено к операции, которая не началась. В доме стало тесно от людей. Прибежали родственники, кто-то заплакал в сенях, казаки начали снимать оружие и креститься. Мне задавали вопросы, но я не слышал их смысла.

Я вымыл руки. На коже оставалась кровь Максима, хотя я почти не касался раны. Вода в тазу быстро порозовела. Потом вышел во двор и сел на скамью возле стены. Черкасск продолжал жить. По настилу проехала телега, на соседнем дворе лаяла собака, с реки тянуло тиной. Люди возле ворот говорили вполголоса. Несколько казаков прошли к дому и сняли шапки.

Я смотрел на свои руки. За сутки они не сделали ничего полезного. Я не удержал Птахина, не остановил Поздеева, не помог раненым у пристани и не спас Максима. Даже вскрыть живот умирающему не хватило бы сил.

Дверь скрипнула. Фёдор вышел во двор и сел рядом. Он больше не держал повреждённую руку на перевязи. Плечо сразу начало кровить, но сейчас ему было всё равно. Некоторое время мы молчали.

— Ты должен вернуться в дом, — сказал я. — Мать и родня ждут.

— Они прощаются. Мне уже сказал всё, что хотел.

— Я мог заметить рану раньше. На пристани он прижимал бок, потом медленно шёл. Утром держался за пояс.

— Он приказал походному лекарю молчать. Тот перевязал его после боя и хотел уложить на телегу. Отец пригрозил привязать к дереву.

— Значит, лекарь должен был сказать мне.

— Ты без помощи сидеть не мог. Он решил довезти людей домой и довёз.

— С пулей в печени.

— Отец всегда был упрямым.

Фёдор говорил ровно. Только здоровая рука сжималась на колене до белых костяшек.

— Я даже не начал операцию, — произнёс я. — Он остановил.

— Потому что знал, чем закончится.

— Я обязан был попробовать.

— Попробовал бы и зарезал его на столе на несколько минут раньше. Потом всю жизнь вспоминал бы разрез.

Я повернулся к нему. На лице Фёдора не было злости.

— Ты меня успокаиваешь?

— Отец велел не бросать. Начинаю исполнять.

Несмотря на всё, я коротко усмехнулся. Фёдор тоже попытался улыбнуться, но отвернулся к улице.

— Когда Коршунов привёз тебя в телеге, отец хотел выгнать пражского бродягу со двора, — продолжил он. — Потом дал тебе дом, в поход взял и людей за тобой повёл. Сегодня шесть казаков легли, пока тебя вытаскивали. Он бы этого не сделал ради человека, которого считал пустым.

— От этого легче не становится.

— И не должно. Мёртвых лёгкими словами не провожают.

Он помолчал и добавил:

— Ты спас Данилу. Спас Коршунова с семьёй. Вытащил Озерова после безнадёжного ранения. На хуторе удержал людей до рассвета. Одна смерть на твоём столе этого не перечёркивает.

— Сегодня она кажется тяжелее всех спасённых.

— Тогда неси эту ношу, пражанин.

Колонна у городской площади распадалась на части. Пленных уводили в сторону, телеги с убитыми везли к собору, а легкораненые брели за знакомыми. Возле последней повозки столпились казаки, один из которых активно размахивал рубахой, зовя меня к себе.

Коршунов увидел меня и пошёл навстречу. Хромал он сильнее, чем у пристани, зато голос сохранил прежнюю силу.

— Ты куда поднялся?

— Раненых в мой двор. Всех, кто ещё дышит. Тяжёлых несите на твёрдом. Устинью и Кривого найдите, пускай топят и воду ставят.

— У тебя дома десяток при большом желании разместить можно, и то потом ягоде упасть негде будет.

— Значит, двор займём. Под навесом положим тех, кому можно ждать.

Коршунов посмотрел в сторону дома Максима. По его лицу сразу стало ясно, что ответ он уже понял.

— Старик умер?

— Умер несколько минут назад.

Он снял шапку и перекрестился. Несколько казаков рядом услышали ответ, разговоры сразу стихли. По площади новость разошлась моментально, и мужчины волной сняли головные уборы.

Но мне отвлекаться было некогда. К моему дому добралось семнадцать человек, один из которых умер в пути, и ещё двоих с домов принесли, откуда их принесли родные. В передней лежали трое, в горнице четверо, остальных разместили под навесом и вдоль плетня.

Все хотели помощи одновременно. Каждый считал, что именно его кровь уходит быстрее чужой. Все вокруг от меня требовали помощи, но Устинья разогнала любопытных полотенцем. Но суета была такая, что я почти сразу понял опасность того, что кого-то излишне опоить опием.

Я поднялся на крыльцо и несколько раз ударил рукоятью ножа по столбу. Сухой стук заставил ближайших людей обернуться.

— Молчать! Кто способен ходить, отходит к дальнему плетню. Лежачих оставляете на месте. Без моего слова воду и настойку никому не давать. Ослушаетесь — и сами с ранеными ляжете!