— Пришли вовремя.

Коршунов посмотрел на след от пули в песке возле костра.

— На один удар сердца позже — пришлось бы везти лекаря ногами вперёд.

Он отправился к своим людям. Фёдор остался рядом, придерживая плечо. Раненых начали приносить к воде. У одного пуля раздробила голень, второй получил сабельный удар в предплечье, третий захлёбывался кровью из простреленного лёгкого. Я попытался подняться ещё раз, но Фёдор надавил на здоровое плечо.

— Сиди. Здесь есть старый походный лекарь.

— Я могу помочь.

— Руки видишь?

Я поднял ладони. Они дрожали. Пальцы плохо сгибались после верёвок, правая кисть быстро наливалась отёком. В таком состоянии скальпель становился опаснее пули.

Пришлось смотреть. Походный лекарь перевязывал тех, кому мог помочь, казаки таскали воду и рвали полотно. Над человеком с ранением груди склонились двое, затем один накрыл его лицо кафтаном.

Пленных посадили возле струга. Четверо были ранены, пятый сохранил на лице наглое спокойствие. Я попросил подвести меня ближе.

— Кто командовал лагерем? — спросил Максим.

Казак со спокойным лицом сплюнул в песок.

— Андрей Птахин.

— Птахин лежит мёртвый возле леса, — сказал Коршунов. — Его нашли с пулей в спине.

— Значит, предводитель помер.

— Михаил Поздеев был здесь, — вмешался я. — Он говорил с вами перед боем?

Пленный посмотрел на меня и усмехнулся разбитыми губами.

— Лекарю голову крепко отбили. Михаил Семёнович сейчас в Черкасске возле атамана. Нас Птахин собрал, он деньги давал и приказы передавал.

Остальные повторили то же. Один видел Птахина возле старого причала, второй получил от него порох, третий пошёл в лагерь охранять груз. Поздеева никто якобы не встречал.

— Они лгут, — сказал я.

— Возможно, — ответил Максим. — Только в Черкасске ты назовёшь это имя Степану Даниловичу. До тех пор ни один человек его не услышит.

— Если Поздеев уже там, он подготовит другую историю.

— Если он здесь был, мы найдём след. Если его здесь не было, твоя ошибка может поднять половину Войска против другой. Поэтому до города рот держишь закрытым.

Я хотел спорить и остановился. Максим был прав хотя бы в одном: публичного обвинения сейчас хватило бы для новой перестрелки. Среди спасителей могли находиться люди Поздеева. Он сам хвалился, что раздавал отдельные поручения тем, кто не знал всего замысла.

— Хорошо. Поговорю только с Ефремовым.

Максим кивнул и отошёл. Его ладонь на несколько секунд прижалась к правому боку. Я заметил движение, но он сразу поправил пояс и начал отдавать следующий приказ.

До темноты люди обыскали лагерь. В ящиках нашли порох, свинец, два десятка новых ружей, турецкие монеты и чистые бумаги с войсковыми печатями. Прямой связи с Поздеевым среди них не оказалось. Письма сожгли в жаровне перед началом боя: в золе сохранились только обугленные края.

Отдельный разъезд вернулся без погони. След разделился на три стороны, к воде подошла ещё одна спрятанная лодка. Поздеева никто не видел.

Меня уложили под навесом. Походный лекарь осмотрел затылок, сменил повязку и велел не вставать. Его руки были уверенными, советы разумными, поэтому спорить я не стал.

Ночь прошла тяжело. Я проваливался в короткий сон, просыпался от боли и каждый раз вспоминал щелчок курка перед лицом. Возле воды стонали раненые, караулы перекликались на склонах. Перед рассветом умер ещё один казак.

Утром отряд выступил в Черкасск. Убитых положили на две телеги, тяжёлых раненых — на третью. Пленных связали попарно и посадили под охраной. Лагерь сожгли после того, как вынесли оружие.

Для меня нашли место на телеге. Я попытался попросить коня, но Максим даже не стал слушать.

— До города доедешь лёжа. Один раз уже решил, что разбитая голова помогает скакать быстрее.

— Поздеев получит лишние часы.

— Он получил их вчера, когда ушёл. Теперь ты доберёшься живым и расскажешь всё атаману.

Сам Максим сел на коня. Двигался он осторожно, правую руку держал возле пояса. На вопрос о ране ответил, что чужой кровью залило в рубке.

Дорога заняла почти весь день. Отряд растянулся: телеги вязли в песке, раненые требовали остановок, пленные один раз попытались бежать. Двоих коней пришлось менять на хуторе.

Я лежал на сене и перебирал события последних суток. Ошибка начиналась задолго до лесной засады.

Ефремов приказал дождаться утра и не лезть в дело одному. Я услышал удобную часть: прямого запрета не прозвучало. Потом похитил Птахина, провёл допрос без свидетелей и позволил пленнику сбежать. Имя Поздеева оказалось только в моей памяти.

После побега я снова выбрал скорость. Вместо доклада атаману поскакал по следу с шестью людьми. Заговорщики получили удобную возможность убить свидетеля, расправиться с преследователями и уйти из лагеря.

Если бы я привёл людей Ефремова к своему дому, Птахина заперли бы под охраной. Если бы дождался большого разъезда, лес окружили бы с двух сторон. Поздеев мог прийти к пленнику сам или отправить человека, за которым удалось бы проследить.

Теперь Птахин лежал возле леса, шестеро казаков погибли у пристани, ещё несколько могли умереть от ран. Поздеев исчез, а его люди подготовили простое объяснение: всем руководил мертвец. Я спас Озерова от стрелы и всё равно потерял его. Нашёл убийцу и своими руками уничтожил возможность доказать его слова. Увидел заказчика и позволил ему уйти. Личное поражение редко выглядело столь чистым.

К Черкасску подошли перед вечером. Я ждал увидеть закрытые ворота, вооружённые толпы и людей Поздеева на улицах. Город встретил нас обычным шумом пристаней.

Рыбаки вытаскивали сети, возле рядов торговались женщины, по настилам бегали дети. На площади стояли караулы Ефремова, однако копья держали у ног. После убийства Озерова и ночных сходок прошло всего несколько дней, а Черкасск уже вернулся к повседневной жизни.

— Что в городе? — спросил Коршунов у караульного.

— Тихо с утра. Степан Данилович старшин собирал, потом велел кабаки открыть. Про майора объявили, что убийцу нашли и погоня ушла следом.

— Кого нашли?

— Птахина. Говорят, он с калмыками связался.

История Поздеева добралась раньше нас. Птахин уже стал единственным виновником, ещё до того как его тело привезли к воротам.

Караульный посмотрел на телеги с мёртвыми, перекрестился и побежал докладывать. Отряд двинулся внутрь. Жители расступались, разговоры стихали, женщины искали знакомые лица среди раненых.

Я сел на телеге. Голова закружилась, но оставаться лёжа больше не мог. Где-то впереди находился Ефремов. Мне требовалось попасть к нему до Поздеева или хотя бы до общего совета старшин.

На площади Максим поднял руку, останавливая колонну. Он хотел что-то приказать и вдруг выронил поводья. Сначала его тело медленно наклонилось вправо. Затем сапог вышел из стремени, и Максим рухнул на настил. Фёдор оказался рядом раньше меня.

— Отец!

Я спрыгнул с телеги. Земля качнулась, пришлось схватиться за колесо. Коршунов и двое казаков уже переворачивали Максима на спину.

Лицо стало серым, губы побелели. Дыхание оставалось частым и поверхностным. Правую ладонь он прижимал к боку.

— В дом его, — приказал я. — Быстро и ровно. Фёдор, открой дверь. Коршунов, пошли за водой и инструментами.

Дом Максима стоял неподалёку. Его внесли в горницу и уложили на стол, за которым мы недавно ели и спорили. Я разрезал чекмень, рубаху и увидел под рёбрами тугую повязку.

Ткань пропиталась кровью. Входное отверстие находилось справа, ниже последнего ребра. Выхода на спине не было.

— Когда ранили?

— В начале, — выговорил Максим. — Возле воды.

— Ты весь день ехал с пулей в животе?

— Людей вести было надо.

Я снял повязку. Кровь выходила медленно, почти перестала. Живот оказался напряжённым и болезненным, справа уже проступала широкая синюшность. Пульс на запястье едва ощущался.

Пуля прошла внутрь. Она могла повредить печень, почку, кишечник или крупный сосуд. Судя по тому, что Максим оставался в седле до города, кровотечение шло медленно. Теперь запаса не осталось.