— Боря! Слава богу, ты успел, — главврач выдохнул и указал на дверь. — Оснащение готово, бригада на месте. Но...

— Что за «но»? — я уже стаскивал свитер, хватаясь за стерильную одежду, что висела на вешалке.

— Осколок почти коснулся перикарда. Миллиметр, Боря. Ещё чуть-чуть — и всё. Дышать практически нечем, девочка в глубокой коме, давление держится только на адреналине. Если бы ты задержался ещё на десять минут, то отправили бы на вскрытие, а не на операцию.

Я сжал зубы, натягивая хирургический костюм. В голове уже прокручивал схему вмешательства. Миллиметр до сердца — это не просто сложно. Это ювелирная работа, где каждый неуверенный вздох, каждое дрожание пальца могут превратиться в фатальный исход.

— Анестезиолог готов? — спросил я, входя в шлюз для обработки.

— Ждёт твоего слова.

— Тогда начинаем.

Я обработал руки, мне помогли с перчаткой и маской. Всё делалось на автомате, потому что раздумывать было некогда. Операционная встретила меня холодным светом ламп, запахом крови и напряжёнными лицами коллег. На столе лежала девочка. Худенькая, бледная, с перепутанными волосами, прилипшими к вискам. Ей было лет десять, не больше. Рядом стоял кардиомонитор, и писк датчиков звучал как приговор.

— Вводная, — произнёс я, подходя к столу. — Осколок гранаты, рваная рана в области грудной клетки, проникновение в средостение. Состояние критическое. Моя задача — извлечь инородное тело, сохранив при этом целостность сердечной мышцы и крупных сосудов. Всем понятно?

Медики закивали. Я подошёл к столу, взял скальпель, задержал дыхание на мгновение и начал работать.

Операция длилась четыре часа. Четыре часа ада, напряжения, когда каждый разрез должен быть выверен до микрона. Я отсекал ткани, обходя жизненно важные артерии, проклиная себя за каждое лишнее движение. Ассистенты молча подавали инструменты, анестезиолог следил за показателями, и в операционной стояла такая тишина, что слышно было только моё дыхание и писк аппаратуры.

Я работал как одержимый. Когда-то, на войне, я вытаскивал пули из солдат в полевых госпиталях под обстрелами. Там не было ни хорошего освещения, ни стерильности, да даже нормального оснащения и инструментов иногда попросту не доставало. В полевых госпиталях была только грязь, кровь, молитвы, что никто не произносил вслух. Но я выживал и порой вытягивал пациентов из объятий костлявой. Здесь же, в операционной с современным оборудованием, я чувствовал себя почти богом, способным пинками выгнать смерть отсюда уже за то, что она пришла без бахил.

Осколок оказался рваным куском металла с неровными краями. Он застрял между лёгким и перикардом, и каждое движение скальпеля могло задеть сердечную сумку. Я работал с такой осторожностью, что пот градом катился по лицу, заливая глаза. Ассистент то и дело вытирал мне лоб, но это почти не помогало.

Где-то на третьем часу я почувствовал, как начинают неметь пальцы. Усталость накатывала тягучей волной, но сдаваться было попросту нельзя. Я уже видел, как осколок поддаётся с каждой секундой только больше. Ещё немного, ещё чуть-чуть.

— Зажим! — крикнул я, и инструмент тут же оказался в моей руке.

Я пережал сосуды вокруг осколка, аккуратно подцепил его и начал извлекать. Металл противно скрежетал о рёбра, и мне казалось, что я слышу этот звук даже сквозь гул собственной крови в ушах. Наконец, с последним усилием, я вытянул осколок наружу. Он упал в лоток с глухим стуком, и по комнате пронёсся общий выдох.

— Кровотечение, — произнёс я, глядя, как рана начала заполняться алой жидкостью. — Тампонада.

Я работал дальше. Нужно было ушить повреждённые сосуды, остановить кровь, убедиться, что сердце работает нормально. Минуты складывались в часы, и я потерял счёт времени. Когда на мониторе давление наконец стабилизировалось, а пульс девочки стал ровным, я почувствовал, что ноги больше не держат.

— Готово, — выдохнул я, отбрасывая инструменты. — Стабилизирована. Теперь восстановление. Переводите в реанимацию.

Медсёстры суетливо принялись зашивать рану, накладывать повязки, а я отошёл к стене и сполз по ней на пол. Руки тряслись мелкой дрожью, как после первого боя. От тряски я едва сумел снять маску и вдохнул полной грудью, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие.

— Всё, — сказал я самому себе, закрывая глаза. — Она выживет.

Но отдыхать мне не дали. Как только я начал приходить в себя, в операционную, судя по звукам, ворвались. Я открыл глаза и увидел медсестру, что стояла в дверях с бледным лицом.

— Борис Петрович, там... там какой-то мужчина с ножом. Он прорвался через приёмное, угрожает санитарам. Требует морфия.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как мышцы ноют от перенапряжения. В коридоре действительно слышались крики и звуки борьбы. Мне следовало бы вызвать охрану, но те приедут в лучшем случае минут через пять. Сколько же могут умереть за пять минут? Как минимум один, а больше и не нужно.

— Не выходите, — бросил я медсестре и шагнул в коридор.

Там я его и увидел. Грязный, оборванный мужчина с мутными глазами и трясущимися руками. Он держал длинный кухонный нож и размахивал им перед носом перепуганного санитара. На его лице застыла смесь безумия и животного страха. Обычный наркоман, сорвавшийся с катушек, ищущий дозу любой ценой.

— Эй! — крикнул я, привлекая его внимание. — Остановись!

Мужчина резко обернулся, сверкая белками глаз. Нож нацелился в мою сторону.

— Морфия! — заорал он хрипло. — Дайте мне морфия, или я всех здесь порежу!

Я поднял руки вперёд, показывая, что безоружен. Сзади, за дверями операционной, оставались мои коллеги, а в больнице было достаточно тех, кому нужна была помощь. И если безумца не остановить сейчас, то смертей будет слишком много.

— Слушай меня, — сказал я медленно, делая шаг вперёд. — Я хирург. Если ты хочешь получить помощь, я могу тебе помочь. Но без морфия. Ты меня слышишь? Ты не сможешь даже толком взять дозу в таком состоянии.

— Заткнись! — взревел он, замахиваясь. — Я видел, как вы кололи ей! Я видел! Дайте мне!

И прежде чем я успел хоть что-то сказать, он рванулся вперёд, размахивая ножом. Я успел шагнуть в сторону, ощутив, как сталь проходит в миллиметре от щеки. Рефлексы сработали быстрее мозга, и я перехватил его руку, выворачивая вместе с ножом, но нарик оказался удивительно крепким. Он прыгнул на меня, сбивая с ног, и мы вместе рухнули на пол.

Безумец тут же вцепился мне в горло грязными пальцами. Хват у него был страшным, и темнота быстро поплыла перед глазами. Я рванулся, выламывая его запястье, и нож вылетел из пальцев, но далеко не оказался. Мои пальцы сами обхватили голову нарика и с размаху обрушили затылок на плитку. Удар, ещё удар. Мышцы работали как заведённые, окрашивая напольную плитку в красный. И остановился лишь когда тот затих.

Безумец молчал, лёжа на спине, раскинув руки в сторону и уставившись пустыми глазами в потолок. Нож валялся рядом. Я попытался встать, матерясь как сапожник, но ноги подкосились. Я опустился обратно на колени и только тогда взгляд упал на торчащую из живота рукоятку. Это был нож, сейчас торчащий по самую рукоять во мне.

— Чёрт, — выдохнул я, падая на пол спиной.

Вокруг забегали люди. Я слышал крики, топот ног, чьи-то руки пытались перевязать меня, остановить кровь. Но я смотрел в потолок и почему-то улыбался. Девочку я спас, коллег защитил. В конце концов я был в больнице, а значит, меня скоро перевяжут, зашьют, вольют кровь и через пару месяцев о ране будет напоминать только белёсый шрам.

— Боря, Боря, держись! — над головой возникло лицо Семёна Семёныча. — Мы сейчас, потерпи!

Я хотел ему ответить, но язык не слушался. Мир начал темнеть, краски теряли яркость, звуки отдалялись. Где-то очень далеко плакала медсестра, и кто-то уже пытался наложить мне жгут, хотя какой жгут в живот...

В последний миг я закрыл глаза и прошептал:

— Успел...

Очнулся я от того, что моя голова ритмично болталась из стороны в сторону. Ещё не открывая глаз, я подумал, что лежу сейчас на каталке, меня везут в реанимацию и где-то рядом семенит Семёныч, уговаривая меня прожить ещё пару часов, чтобы меня заштопали. Но реальность хлестанула по щеке запахом из смеси конского пота, сырой земли и дыма, а вместо лёгкой прохлады — шквалистый ветер, пробирающий до самых костей.