Кабак замолчал. Сцепившиеся разошлись, нож опустился. Даже самые пьяные выпрямились. Войскового атамана Степана Даниловича Ефремова я раньше не видел, но и представление ему не потребовалось. Его власть ощущалась в том, как вооружённые люди подчинились ещё до первого слова.

— Нож положи на стол, Григорий. Рукоятью ко мне.

Молодой выполнил приказ. Охранник забрал оружие и встал у его плеча.

— Кто начал драку? Говорите по одному.

Несколько голосов поднялись одновременно. Ефремов чуть приподнял пернач, и все замолчали. Он указал на чернобородого и седого.

— Завтра оба расскажете трезвыми в войсковой канцелярии. Сегодня посидите под караулом и вспомните границу между спором и смутой.

— Степан Данилович, мы о службе говорили, — возразил седой. — Он государыню оскорблял, я за присягу вступился.

— Присягу защищают в походе. Здесь ты защищал свою гордость.

Атаман посмотрел на Григория. Тот побледнел, но головы не опустил.

— Донские вольности кабацким ножом тоже не защищают. У войска есть круг, старшины и атаман. Решил говорить за весь Дон — учись отвечать за собственный язык.

Охрана вывела троих. Никто из товарищей не вмешался. Ефремов дождался тишины и медленно осмотрел зал.

— Причины злиться есть у многих. Одни ждут людей с войны, другие боятся потерять землю, третьи выпили лишнее. Завтра причины останутся, кровь на полу ничего не решит. Кто обнажит оружие против своего, будет отвечать передо мной.

Голос он не повысил. Последние слова подействовали лучше крика. Казаки подняли лавки и начали рассаживаться.

Взгляд атамана остановился на моих окровавленных рукавах и сабле. Этого хватило, чтобы выделить меня среди остальных.

— Ты Борис Сверидов, которого Максим Греков поселил в доме Кругляка? Про тебя сегодня говорит весь город.

— Меня так зовут, Степан Данилович. Я оперировал Наталью Коршунову, поэтому выгляжу хуже собственной репутации.

— Мальчик жив? Коршунов уже прислал человека.

— Мальчик дышит, мать тоже жива. Ближайшие дни покажут, насколько прочна наша победа.

Ефремов коротко кивнул. Андрей Коршунов явно был ему важен, хотя атаман ничем этого не выдал.

— За ними присмотрят. Доедай и возвращайся к больным. Кабацких раненых сегодня не будет.

Он приказал хозяину записать разбитую посуду на зачинщиков и вышел. Охрана последовала за ним. Разговоры вернулись, теперь тихие и осторожные.

Спор никуда не исчез. Петербург требовал службы и послушания, казаки держались за землю, круг и старые права. Одни видели в империи опору, другие чувствовали, как их вольности постепенно сужаются.

Но и осуждать я их не спешил. У начальства, как гражданского, так и военного, всегда есть неприятная черта — они не понимают реальной ценности своих приказов на местах. Оно всегда было уверено, что лучше любых других понимает жизнь людей на месте. Но и войско, где каждый выбирает наиболее удобный ему приказ, не способно действовать эффективно.

Я допил воду и вышел в темноту, понимая, что сейчас я не способен изменить войско. Сейчас я могу лишь лечить и делать это отлично.

Меня разбудило ржание под самым окном. Я открыл глаза, прислушался и решил, что после вчерашнего дня мозг требует продолжения кошмара. Собственный дом у меня появился недавно, конюшни во дворе пока не было. Соседские лошади по утрам тоже не стучали копытом в мою калитку, но даже так ржание повторилось с такой громкостью, будто конь был прямо под ухом.

Ржание повторилось, и сон окончательно ушёл. Кто-то уже стоял у калитки. Следом раздался голос Андрея Коршунова:

— Борис Петрович, хватит спать! Выходи хозяина принимать.

Я натянул штаны, накинул рубаху и вышел во двор. Возле крыльца стоял гнедой конь с чёрной гривой, уже осёдланный и взнузданный. На седле висели перемётные сумки, свёрнутая попона и две кобуры. Андрей держал повод и улыбался так широко, что вчерашняя тревога в его взгляде выглядела давним воспоминанием.

— Как Наталья Андреевна? — спросил я. — У Егора дыхание ровное?

— Оба спят. Наташа ночью пила, говорила ясно, жара нет. Егор поел и так орал, что весь дом поднял.

— Это хорошие новости. Я приду после обхода и сам их проверю.

Коршунов передал мне повод. Конь повернул голову, обнюхал плечо и спокойно переступил передними ногами. Я провёл ладонью по шее, осмотрел глаза, зубы и ноги. Животное было молодым, ухоженным и для донской породы довольно крупным.

— Зовут Караем, пять лет. Норов спокойный, выносливый, воды много не требует. В походе шестьдесят вёрст проходил и на следующий день снова под седло вставал.

— Андрей Петрович, я рад, что у тебя родился сын, однако конь со всей сбруей стоит огромных денег. За лечение я бы взял куда меньше.

— За сына отдельно, за Наташу отдельно. Дешевле всё равно выходит.

Он сказал это весело, хотя спорить явно не собирался.

— Мне пока его и держать негде.

— Карай останется в моей конюшне. Корм, уход и подкова с меня, приводить станут по первому твоему слову. Сейчас я хотел, чтобы ты его увидел.

Андрей раскрыл левую кобуру и вытащил длинный кавалерийский пистоль. Тульский замок выглядел почти новым, ореховая рукоять удобно легла в ладонь, ствол был чистым. В правой кобуре лежала пороховница, пули и запасные кремни.

— Это тоже бери. Лекаря теперь из города часто дёргать станут, а степь спокойной только издали выглядит.

— Коня мне мало, решил ещё и вооружить? Так я скоро стану дороже некоторых казаков.

— Казак без коня и оружия тоже недорого стоит. Ты у нас пока непонятно кто, поэтому снаряжайся.

Я проверил полку, курок и крышку. С кремнёвыми пистолетами приходилось разбираться уже здесь, хотя с огнестрельным оружием я дружил куда лучше, чем с саблей.

— Пистоль приму при одном условии. Когда Наталья встанет и Егор окрепнет, ты позволишь назвать цену за лечение. Иначе получается, что я ограбил счастливого отца.

— Называй хоть сейчас, всё равно не возьму обратно ни коня, ни пистоль. Твой долг Максиму Фёдоровичу я тоже закрыл.

Эта новость заставила меня оторваться от оружия. Подобной щедрости я уже совсем не ожидал.

— Пять рублей?

— Пять рублей. Утром занёс, он ругался, затем взял. Сказал передать, что теперь ты должен Коршуновым столько, сколько сам решишь.

— В вашем городе человеку вообще дают самостоятельно распоряжаться долгами?

— Дают. Просто медленно, поэтому мы помогаем.

Я рассмеялся и всё же протянул ему руку. Андрей сжал её, второй ладонью хлопнул меня по плечу.

— Спасибо. За всем присмотрю и постараюсь не угробить ваш подарок на первой же канаве.

— Ты верхом ездить умеешь?

— Несколько раз катался в Сочи. Даже получалось держаться сверху и двигаться в нужную сторону.

Улыбка Коршунова заметно поблекла. Он окинул взглядом мой костюм, сапоги и слишком уверенную позу возле седла.

— Не знаю, где этот твой Соч, но навыка в тебе мало будет. Попрошу вечером Фёдора проверить твою посадку.

— Фёдор уже проверяет саблю, ноги и способность терпеть удары. Если добавится конь, мне понадобится второй лекарь.

Андрей оставил Карая во дворе, чтобы я привык к нему до обхода, и ушёл домой. Я накормил коня куском хлеба, позволил обнюхать руки и осторожно сел в седло. Карай покосился на меня, дождался команды и послушно прошёл вдоль забора.

Тело вспомнило сочинские прогулки быстрее головы. Я держал спину, перестал тянуть повод и несколько раз развернул коня в тесном дворе. До казака мне оставались годы, зато свалиться на ровном месте я уже не боялся.

Старых пациентов я начал проверять сразу после завтрака. Гаврила ходил увереннее, рана оставалась чистой. Данила встретил меня возле двери на новом костыле и честно признался, что ночью сделал шесть шагов вместо разрешённых трёх.

— Ещё одна такая победа, и я привяжу тебя к лавке, — предупредил я. — Кость твоей удали не понимает. Ей нужны покой и время.