— Я всего до порога дошёл. Нога почти не болит, значит, всё хорошо.

— Когда начнёт болеть, исправлять будет поздно. Сегодня ходишь только со мной и ставишь ногу так, как покажу.

Пальцы оставались тёплыми, отёк не увеличился, гипс держал форму. Я разрешил ему короткую прогулку по комнате, поправил высоту костыля и услышал первые разговоры о столичном проверяющем. Мать Данилы утверждала, что в Черкасск едет полковник с полусотней солдат. Сам Данила слышал про генерала, который собирается пересчитать всех казаков и отнять лишних коней.

У следующего пациента генерал уменьшился до майора, зато обзавёлся двумя писарями, личным доктором и сундуком именных указов. Возле торговой площади мне рассказали, что гость уже ночевал на одной из почтовых станций и к вечеру будет в городе.

— Премьер-майор он, — уверял Степан Кривой, помогавший мне нести сумку. — Из самой Военной коллегии. Сабли считать едет.

— Почему именно сабли?

— Людей на Дону считать бесполезно. А вот людей при умении и оружии — важно.

Логика выглядела спорной, но цель поездки была понятна. Семилетняя война требовала людей, лошадей, оружия и денег. Петербург хотел знать, сколько полков Дон ещё способен выставить, совпадают ли войсковые списки с действительностью и куда ушло казённое снабжение. Для такой проверки премьер-майор подходил хорошо: чин достаточно высокий, чтобы открывать склады и задавать неприятные вопросы, а генерала отрывать от войны не требовалось.

В Черкасске приезд уже чувствовался. Возле канцелярии мели площадь, казаки тащили из склада ящики, писари бегали между домами с книгами. После вчерашней стычки в кабаке столичный посланник мог стать для атамана ещё одной головной болью.

Наталью и Егора я оставил напоследок. Андрей встретил меня во дворе и лично отвёл Карая в конюшню. Там стояли ещё пять коней, поэтому мой подарок сразу получил место лучше хозяйского дома.

Роженица выглядела очень слабой, но отвечала ясно. Пульс оставался частым, жара не было, живот болел ожидаемо. Повязка промокла слабо, кровотечение не усилилось. Я обработал рану, сменил полотно и снова заставил всех присутствующих повторить признаки опасности.

Егор спал возле матери. Кожа порозовела, дыхание оставалось ровным, врождённые рефлексы работали. Он ухватил меня за палец с силой, которую трудно ожидать от человека возрастом меньше суток.

— Лёгкие чистые, сердце работает ровно. Кормить часто, держать в тепле, руки перед ним мыть. Если посинеет, перестанет брать грудь или станет вялым, сразу зовите меня.

— Я вчера всё запомнил, — ответил Андрей. — За тобой уже и так весь город бегает.

Снаружи протрубил рожок. Через несколько секунд во двор ворвался молодой казак на взмыленной лошади. Он едва дождался, пока откроют ворота, спрыгнул и крикнул:

— Андрей Петрович, лекарь здесь? За городом на столичного майора напали! Посыльный к атаману прискакал, раненого везут со степи.

Я передал Егора матери и поднялся. Спокойный обход закончился вместе с этой новостью.

— Насколько тяжело ранен?

— Стрела в голове. Древко торчит возле глаза, кровью весь залит. С ними доктор есть, требует помощь навстречу выслать.

Про спокойный обход пришлось забыть. Я приказал Устинье следить за Натальей, взял сумку и пошёл к двери. Андрей уже выводил Карая из конюшни.

— Седло затянуто, пистоль заряжен. Я еду с тобой.

— Оставайся с женой и сыном. Если в городе есть свободные руки, пришли их ко мне домой. Возможно, придётся оперировать сразу после возвращения.

К воротам Коршунова подоспели восемь казаков во главе с Фёдором Максимовичем. Я вскочил в седло, устроил сумку за спиной и направил Карая следом. Конь перешёл на рысь легко, мои внутренности сразу напомнили, что сочинские прогулки длились по часу и проходили под присмотром инструктора.

— Пятками его не бей, — крикнул Фёдор. — Повод отпусти и работай коленями.

— Раненый может умереть, пока ты исправляешь мою посадку!

— Если свалишься, раненых станет двое.

За городом мы ускорились. Карай держался рядом с казачьими конями, не шарахался от криков и слушался повода. Через несколько вёрст боль в ногах отошла на второй план. Навстречу показались всадники, затем две повозки.

Передняя телега шла медленно. Вокруг неё ехали солдаты в пыльных зелёных мундирах, у нескольких белели свежие повязки. На дне лежал мужчина в офицерском кафтане, возле его головы на коленях стоял худой человек в сером дорожном камзоле.

Из правой щеки раненого торчала обломанная стрела. Древко проходило ниже глаза и уходило назад под углом. Лицо, воротник и подложенное полотно пропитались кровью, однако пострадавший оставался в сознании.

— Кто лекарь? — резко спросил мужчина в сером. — Я доктор Карл Фридрих Мейер, состою при премьер-майоре Озерове.

— Борис Сверидов. Осматривать буду на месте, затем решим, где работать.

Я спешился и забрался в телегу. Иван Сергеевич Озеров открыл глаза, попытался повернуть голову и сразу застонал.

— Доктор, второй нашёлся? Тогда вытаскивайте эту проклятую железку.

— Сначала проверю, что она не задела, — ответил я. — Смотрите на мой палец. Глазами, голову не двигайте.

Зрачки были одинаковыми и реагировали на свет. Левую руку и ногу майор двигал уверенно, речь сохранялась ясной. Правый глаз видел, хотя нижнее веко быстро отекало. Стрела вошла возле скулы, прошла через мягкие ткани и, вероятнее всего, упёрлась в кость.

— Кровь изо рта шла? Сознание терял?

— Выплюнул немного. Сознание терял один раз, когда с лошади сняли.

Мейер показал мне повязку возле входа. Крупный сосуд стрела не открыла, сильное кровотечение прекратилось. Нам везло, но любое движение наконечника могло закончить удачную полосу.

— Оперировать надо сейчас, — тихо сказал немец. — Отёк нарастает. Древко шатается при каждом толчке.

— Согласен. До города меньше часа, там есть кипяток, хороший свет и инструменты. Здесь мы уложим его на землю среди пыли и будем искать наконечник пальцами.

— Он может не выдержать дороги.

— Древко укоротим, зафиксируем с двух сторон и поедем медленно. В телеге он выдержит. После полевой операции шансов останется меньше.

Мейер посмотрел на стрелу, затем на степь и согласился. Мы обложили древко плотными валиками, привязали их к голове и плечу широким полотном. Майор переносил каждое прикосновение молча, только пальцы сжимали край шинели.

Пока работали, поручик из охраны рассказал о нападении. В двух переходах от Черкасска на них вылетели около трёх десятков калмыков. Стреляли с коней, пытались отрезать повозки и забрать обоз. Солдаты успели построиться возле телег, затем казаки из сопровождения ударили с фланга. Нападавшие ушли, оставив нескольких убитых, а охрана потеряла двоих и получила пять раненых.

— Почему калмыки напали на государева офицера? — спросил Фёдор.

— Пленный говорил про людей какого-то зайсанга, ушедших из улуса, — ответил поручик. — Они уже месяц грабят дороги. Увидели богатый обоз и полезли, не разобрав знамён.

Фёдор выслушал и отправил двух казаков по следу. Остальные развернули колонну к Черкасску. Я поехал рядом с телегой и удерживал ладонью повязку на каждом ухабе.

Озеров несколько раз спрашивал, далеко ли город. Голос слабел, однако сознание он сохранял. Мейер следил за пульсом и понемногу давал воду.

— Вы действительно из Праги? — спросил он меня после очередной остановки.

— Родом из Богемии. Обсудить преподавателей предлагаю после операции.

— Если спасём Ивана Сергеевича, я сам налью вина и устрою вам экзамен.

— Тогда у меня появилась ещё одна причина постараться.

Возле городских ворот нас встретил десяток казаков и люди атамана. Раненого хотели отвезти в приготовленные для него комнаты, но я настоял на своём доме. Там уже стоял вымытый стол, имелись котёл, чистое полотно и знакомые мне помощники.

Двор заполнился быстро. Степан Кривой растапливал печь, Устинья принесла запас ткани, посыльный помчался к Кондрату Жарову. Легкораненых разместили под навесом. Фёдор и Мейер перенесли премьер-майора в приёмную.