Я накрыл тела полотном и вымыл руки с щёлочью, понимая, что если потребуется срочная операция, то трупный яд добавит мне погибших пациентов.

— Нападавшие знали, где нас оставить, — сказал я атаману. — В городе в это же время убивают Озерова и единственного врача, способного подтвердить, что майор поправлялся. Оба дела требуют людей среди казаков.

— Ты считаешь, что это один замысел?

— Нападение на проверяющего заставило вас послать две сотни в степь. Город лишился части надёжных бойцов, Озеров остался без меня, а убийца получил время. Слишком много удачных совпадений.

Ефремов подошёл к окну. На улице уже темнело, по площади двигались первые конные патрули.

— Кому это выгодно?

— Тем, кто хочет полного отделения Дона от России. Мёртвый государев офицер вызовет ответ Петербурга. Следственная экспедиция, аресты и солдаты дадут крикунам доказательство, что столица пришла отнять последние вольности. После первой крови они получат людей, которые вчера ещё не собирались бунтовать.

— Обвинение тяжёлое.

— Поэтому я пока обвиняю замысел. Точные имена необходимо ещё получить.

Ефремов обернулся. В его лице впервые за весь вечер появилась усталость.

— Птахина приведут. Ты займёшься им утром вместе с есаулом.

— К утру тот, кто заказал убийство, узнает о поисках и уйдёт. Птахин может умереть раньше, чем заговорит.

— Город закрыт. Каждый выезд держат мои люди.

— В хуторе нас тоже держали люди, выбранные войсковым начальством.

Ефремов несколько секунд смотрел мне в глаза. Затем велел отдыхать и не лезть в дело одному. Формально это звучало приказом, хотя прямого запрета я не услышал.

Казаки вернулись без Птахина. Его дом оказался пуст, соседи видели хозяина возле рыбных рядов уже после полудня. Жена с детьми два дня гостила у родни на другом берегу. Я попросил Степана Кривого прислать ко мне мальчишку, который разносил воду возле пристани. За медную копейку тот вспомнил человека, похожего на Птахина: казак купил лепёшку, долго смотрел на переправу, затем вошёл в кабак возле старого причала.

Докладывать Ефремову означало потерять ещё час. Его люди обыскивали город по дворам, а Птахин сидел в месте, где легко раствориться среди рыбаков и лодочников. Я взял медицинскую сумку, накинул чистый кафтан поверх перевязки и пошёл к причалу.

Ночь уже легла на протоки. На перекрёстках горели факелы, конные пары останавливали прохожих, из закрытых кабаков доносились приглушённые голоса. Город подчинился приказу атамана, но под этой тишиной продолжал жить страх.

Птахин нашёлся за последним столом. Коренастый казак лет тридцати пяти сидел спиной к стене, пил пиво и держал правую руку возле пояса. Внешность совпадала с описанием распорядителя: рыжая борода, рассечённая бровь, серебряная серьга.

Я сел напротив. Он узнал меня раньше, чем я назвал имя.

— Лекарь пришёл брюхо лечить?

— Ты подал Озерову бутылку крымского вина. Теперь майор и доктор Мейер мертвы.

Птахин отпил из кружки. Глаза быстро проверили дверь, окно и людей возле стойки.

— Подавал. Мне велели, я отнёс. Дальше спрашивай у покойников.

— Кто передал бутылку после погреба?

— Пошёл вон, пражанин. Пока своими ногами ходишь.

Он поднялся, оставил на столе монету и двинулся к задней двери. Я пошёл следом. За кабаком тянулся узкий проход между сараями. Птахин пропустил меня до середины, затем развернулся и выхватил нож. К этому я был готов, хотя и понимал, что после резни на хуторе нахожусь не в лучшем виде.

Я отступил от первого выпада, позволил клинку пройти возле груди и бросил в лицо Птахину горсть порошка из раскрытого пакета. Обычная печная зола попала в глаза. Казак выругался и вслепую рубанул ножом воздух. Я увернулся и врезал по рукам сумкой. Птахин удержал оружие, но мне хватило мгновений его замешательства, чтобы прижать руку к стене и выхватить иглу, прижимая ту к внутренней стороне локтя.

Птахин обмяк раньше, чем успел закричать. Боль прошла от локтя до пальцев раскалённым разрядом, нож упал в грязь. Я слегка изменил угол иглы, и ноги у него подкосились.

— Дёрнешься, рука может остаться плетью, — тихо сказал я. — Идёшь впереди, держишь ладони на виду.

Похоже, уверенности во мне было достаточно для того, чтобы казак послушался. На соседнем дворе стояла брошенная телега, прикрытая окровавленным холстом. Я заставил Птахина забраться под него, привязал запястье к борту и повёз через две улицы к своему дому.

Патруль остановил нас возле площади. Я показал красную повязку и сказал, что везу умершего с хутора. Патрульные лишь кивнули и посторонились.

Дома Птахин попытался броситься к двери. Я затянул верёвку на его локтях, посадил на низкую скамью и привязал ноги. Иглу вынул, проверил движение пальцев и положил инструмент на стол.

— Атаман велел тебя искать. Можешь рассказать мне сейчас или утром говорить перед старшинами.

— Тогда утром и поговорю.

— До утра тебя убьют. Люди, заказавшие Озерова, уже знают, что бутылку подавал ты. Им достаточно поджечь мой дом или пустить пулю через окно. — Я приложил палец к голове и сделал жест выстрела.

Птахин усмехнулся, однако взгляд скользнул к ставням. Первый страх появился, им я и поспешил воспользоваться, решив, что сейчас лучший момент для того, чтобы дать понять казаку, что именно я контролирую начало боли и её конец.

Я поставил перед Птахиным миску воды, позволил сделать два глотка и отодвинул. Потом положил ладонь на его онемевшие пальцы и подробно объяснил, какие мышцы перестанут двигаться, если игла войдёт чуть глубже.

— Ты лекарь, — пробормотал он. — Людей спасать должен.

— Сегодня я спасал людей, которых ты оставил умирать на хуторе. Потом вскрывал человека, давшего мне шанс попасть в Петербург. Терпение кончилось.

Птахин отрицал связь с нападением. Я спрашивал, кто передал бутылку, где лежал порошок, сколько заплатили и каким знаком подтвердили приказ. На первые вопросы он отвечал руганью, затем начал путаться. Он утверждал, что сам забрал вино из сундука. Через минуту проговорился о человеке с ключом. Сказал, что бутылка всё время была запечатана, потом упомянул новый воск на горлышке.

Я возвращал его к каждому противоречию. Когда он замолкал, игла касалась кожи возле локтя. Второй раз вводить её глубоко не пришлось.

Через час Птахин попросил воды. После третьего глотка он назвал сумму: двадцать рублей серебром, больше его годового дохода. Половину получил заранее, остальное обещали после смерти Озерова.

— Кто заказал?

Он закрыл глаза:

— Если скажу, меня нигде не спрячут.

— Если промолчишь, до рассвета не доживёшь. Имя даст тебе единственный шанс попасть под охрану Ефремова. Иначе ни я, ни атаман тебе жизнь не спасём.

Птахин долго слушал звуки за стенами. По улице прошёл патруль, копыта отстучали возле ворот и стихли. В сенях скрипнула половица. Птахин перестал дышать, а я повернулся к двери и увидел, как деревянная щеколда медленно поднимается снаружи.

Дверь рывком распахнулась, и человек шагнул внутрь. Он вошёл внутрь быстро, боком, занося за спину руку. Лицо скрывала надвинутая шапка, а низ закрывал шарф. Единственное, что я успел рассмотреть, — это блеск короткого клинка, что устремился мне в грудь.

Я рванул кафтан со спинки стула и бросился навстречу. Кинжал прошил плотную ткань, нападавший тут же дёрнул рукой, высвобождая оружие, но я отступил на шаг и со всей силы врезал ногой по стулу. Мебель врезалась нападавшему в колено, и тот вскрикнул, всплёскивая руками.

Я тут же метнулся к столу, но убийца уже высвободил оружие и ударил. Клинок прорезал рукав, рана тут же обожгла предплечье, разбрызгивая кровь. Отступать в тесной комнате было некуда. За спиной стояла печь, справа сидел привязанный к скамье Птахин, слева нападавший уже отбрасывал стул, вновь идя вперёд.

Глиняная миска попала под пальцы сама, и я со всей силы ударил ей по кисти убийцы. Посуда раскололась, и осколок разрезал чужую ладонь, но пальцы оружие удержали. Второй рукой он схватил меня за ворот и потянул на хищное сверкнувшее острие.