— Что здесь случилось? — спросил Максим у караульного.

Тот посмотрел на нас и облизал губы. Отвечать при Рябове он явно не хотел.

— К Степану Даниловичу езжайте. В городе с полудня худо.

Мне сразу вспомнился Озеров. Все три дня дороги я думал о письме Екатерине, перебирал безопасные формулировки и пытался решить, сколько будущего допустимо открыть человеку из Военной коллегии. Теперь тревога возле ворот вытолкнула эти мысли.

Я передал тяжёлых раненых Степану Кривому, который прибежал навстречу телегам, и велел приготовить всё нужное. Фёдора пришлось почти силой отправить вместе с ними.

— Сам едва сидишь, — проворчал он. — Куда понёсся?

— Проверю майора и Мейера. Потом вернусь к вам.

Карай пошёл по улице быстрой рысью. Чем ближе становился дом, приготовленный для столичного гостя, тем больше людей встречалось вокруг. Казаки стояли возле плетней, спорили, переходили с одной стороны улицы на другую.

Перед воротами собралась толпа. Несколько десятков человек теснили караул, требовали показать тела и допустить старшин. Одни кричали, что столичного чиновника зарезали свои же солдаты, другие обвиняли сторонников Петербурга, третьи уже предлагали закрыть переправы.

Охрана Озерова удерживала крыльцо с ружьями и примкнутыми штыками. Один из особо резвых дончан полез вперёд с саблей наголо и тут же получил прикладом в лицо от души, тут же повалившись на землю. Поручик, которого я видел возле майора, стоял на верхней ступени и грозил стрелять в каждого, кто войдёт во двор. И вид у него был более чем воинственный, отчего причин ему не верить у меня просто не было.

Я соскочил с коня, протиснулся между людьми и получил локтем в раненую спину. Перед глазами вспыхнуло, ноги на мгновение ослабли.

— Лекарь! — закричал кто-то. — Пражского пропустите!

Толпа разошлась на полшага. Этого хватило, чтобы прошмыгнуть к воротам. Поручик узнал меня и опустил оружие. Лицо у него было совершенно серым, волосы слиплись от пота.

— Вы где были? — спросил он. — Доктор умер, майор умер, а эти звери хотят дом разнести.

Последние слова я услышал, однако смысл пришёл не сразу. В голове всё ещё существовал Озеров с перевязанным лицом, требовавший бумаги, и Мейер, который обещал адрес возле Литейной части.

— Когда они умерли?

— Перед полуднем. С ночи обоим стало дурно. Мейер думал, что пища испортилась, потом сам слёг. К утру начались судороги. Посыльного за вами отправили, а вас в городе нет.

Я поднялся на крыльцо. Караульные впустили меня и снова сомкнули ружья за спиной. Озеров находился на той же кровати, где я осматривал его перед походом. Лицо осунулось, губы потемнели, повязку сорвали. Рана под скулой выглядела спокойной: сильного отёка, гноя и свежего кровотечения не было. Мейера уложили на лавку в соседней комнате. Его сюртук висел на спинке стула, рукава рубахи были закатаны, на столе лежали раскрытый футляр и пузырьки. Он до конца пытался понять, что происходит, но не успел. Кожа у него остыла, мышцы затвердели, а на пальцах остались бурые рвотные следы.

Злость захлестнула неожиданно. Злился я на себя, хотя и понимал, что убил обоих не я. Но будь я рядом, оба могли остаться в живых, вместе с реальной возможностью добраться до Петербурга и обосноваться там.

Со двора донёсся крик. Толпа ударила в ворота, караульные ответили руганью. Поручик рванулся к лестнице, но с улицы прозвучала команда, перекрывшая шум: прибыл Ефремов. Атаман вошёл во двор с двумя десятками доверенных казаков. Он не повышал голос и не пытался перекричать площадь. Первых зачинщиков вытащили из толпы, остальных оттеснили от ворот древками пик.

— По домам разойтись, — приказал Степан Данилович. — Через четверть часа на улице останутся караулы и те, кому разрешено службой.

Кто-то потребовал общего круга. Ефремов повернул голову в сторону крика и велел сотнику записать имя. Второго требования уже не прозвучало.

— С заката по улицам пустить конные пары. Возле кабаков поставить людей, переправы закрыть до утра. Сходки больше пяти человек разгонять, оружие у спорщиков отбирать.

Площадь начала пустеть. Казаки уходили медленно, продолжая оглядываться, однако открыто спорить никто не решился. Через несколько минут возле ворот остались караул и старшины. Ефремов поднялся в комнату и остановился между телами, сняв шапку.

— Живым обещал оставить, — произнёс он.

— От раны майор не умер. Мейера убило то же самое.

— Ты уверен, что это яд?

— Очень похоже. Требуется осмотр изнутри.

Поручик вскинулся. Мысль о вскрытии начальника оказалась для него страшнее смерти.

— Премьер-майор состоит на государевой службе. Я не позволю резать его тело без приказа Военной коллегии.

— Если отправите в Петербург два закрытых гроба и рассказ о внезапной болезни, оттуда пришлют людей искать правду, — сказал я. — Они приедут с солдатами, пушками и готовым подозрением. Смерть офицера при исполнении легко сочтут убийством по воле всего Войска Донского.

Ефремов медленно провёл ладонью по усам. Для Петербурга цепочка выглядела слишком стройной. Столица могла потребовать выдачи старшин, прислать следственную комиссию и подкрепить её полками. Среди казаков хватало людей, которые встретили бы такой отряд выстрелами ещё на подходе.

— Что получишь после вскрытия? — спросил Ефремов.

— Причину смерти, примерное время и способ отравления. Если повезёт, найду сам яд.

— Делай. Поручик будет смотреть, писарь запишет каждое слово.

Атаман приказал запереть дом и никого не выпускать. Под охрану взяли поваров, слуг, распорядителя припасов и двух казаков, стоявших ночью у дверей.

Работу начали с Мейера. Доктор умер позднее, его тело сохранило больше признаков. Писарь сидел у окна и бледнел с каждой фразой, которые я произносил полушёпотом.

Желудок и верхняя часть кишечника оказались резко воспалены. На слизистой виднелись кровоизлияния и участки повреждённой ткани. Такие изменения могли дать едкая жидкость, тяжёлая инфекция или сильный минеральный яд.

У Озерова картина повторилась. Его рана оставалась чистой, оболочки мозга не были затронуты, внутри черепа отсутствовали кровоизлияния, способные объяснить внезапную смерть. Оба организма разрушил один процесс, начавшийся с желудка.

Поручик рассказал, что вечером майор ел жареную рыбу, кашу и хлеб. Ту же пищу получили охранники, повар и писарь; никто из них не заболел. После ужина Озеров велел принести крымского вина, чтобы выпить за скорое возвращение войска с победой.

Мейер сначала отказался, потом позволил себе один кубок. Через несколько часов у обоих начались жжение во рту, рвота, резь в животе и сильная жажда. Доктор успел дать воду и растёртый уголь, однако сам вскоре потерял возможность работать.

— Где бутылка и кубки? — спросил я.

Поручик показал на ящик возле печи. Стеклянная бутылка лежала завёрнутой в холст, рядом стояли два серебряных кубка. Кто-то предусмотрительно собрал всё после смерти.

На дне оставалось несколько мутных капель и белёсый осадок. Я смешал их с крупинками древесного угля, переложил в железную ложку и нагрел над свечой, удерживая лицо в стороне. В воздухе появился слабый чесночный запах. Это мало что доказывало, да и спектрометрию провести я сейчас не мог.

— Причиной смерти стал минеральный яд, с большой вероятностью мышьяк, — продиктовал я писарю. — Его добавили в вино перед подачей. Оба выпили из одной бутылки, первые признаки появились в одинаковое время. Рана премьер-майора к смерти отношения не имеет.

Поручик перекрестился. Ефремов стоял возле двери и не шевелился.

— Кто принёс вино? — спросил он.

Распорядителя припасов ввели в комнату. Тот дрожал так сильно, что не смог сразу поклониться. Бутылку он выдал по записке Мейера из запертого сундука, а наверх её отнёс казак Андрей Птахин, приставленный к гостевому дому.

— Где он?

— После обеда домой ушёл. Сказал, живот прихватило.

Ефремов только глянул на одного из бойцов, как двое сразу побежали за Птахиным.