Мы проверили Озерова перед полуночью. Жара не было, сознание оставалось ясным. Майор выслушал новость о походе и велел поручику выдать казакам часть пороха из его обоза, хотя Ефремов об этом ещё не просил.

Утром мой двор превратился в склад. Из войсковой казны привезли два свёртка холста, мешок старого мягкого полотна для корпии, котёл, пять шерстяных одеял, бочонок крепкого вина, воск, сало и моток прочной нити. За отдельную плату удалось получить мёд, соль, овёс и несколько деревянных шин.

Кондрат Жаров принёс оставшиеся инструменты раньше срока. Два длинных ножа, малая пила, ножницы, щипцы, иглы и зажимы легли в кожаный свёрток. Кузнец предупредил, что один из зажимов закалён плохо, и обещал переделать его после возвращения.

— Если сломаешь оба ножа, в степи оставайся, — сказал он. — Второй раз такую тонкую дрянь ковать не стану.

— Вернусь и закажу ещё три. К тому времени поймёшь, что это выгоднее подков.

— Тогда точно оставайся.

Степан Кривой помог разложить имущество по двум сумкам и долго требовал взять его помощником. Я отказал: в городе оставались Гаврила, Данила, Наталья и новорождённый Егор. Степан уже умел менять простые повязки, кипятить инструменты и различать опасный жар. Здесь от него было больше пользы.

Перед выходом я обошёл всех четверых. Гаврила ходил по комнате и рвался присоединиться к сотне, хотя рана на боку ещё не закрылась. Данила выпросил обещание оставить ему саблю на случай нападения на город. Наталья держалась без жара, Егор ел и возмущался каждым прикосновением.

К полудню Карай стоял осёдланным возле моего крыльца. На правой стороне седла висела кобура с пистолем, слева я закрепил медицинскую сумку. Сабля Прохора тянула пояс вниз, а скатка с попоной делала меня похожим на торговца, который решил увезти весь дом.

Последней частью снаряжения стала белая полотняная повязка. Я вырезал из старого красного кафтана две полосы, сложил их крестом и пришил к ткани крупными стежками. Потом обмотал повязку вокруг левого плеча поверх одежды.

Официального смысла такой знак пока не имел. Международное соглашение, которое сделает красный крест защитой для врачей и раненых, появится больше чем через сто лет. Сейчас яркий знак решал простую задачу: любой казак в суматохе мог увидеть, где находится лекарь.

— Крест красивый, — оценил Степан. — Издали видать. Стрелять по тебе тоже удобнее.

У северных ворот Черкасска собиралось войско. Сотни строились вдоль дороги, старшины проверяли людей по спискам, мальчишки держали запасных коней. Лёгкие телеги с сухарями, крупой, порохом и моим котлом уже вытянулись за последними рядами.

Казаков оказалось больше двух сотен. К основной колонне присоединились добровольцы, охотники за отбившимся скотом и родственники убитых солдат. Над всадниками поднимался целый лес пик, длинные древки покачивались и уходили остриём в светлое небо. Между ними виднелись ружья, знамёна и меховые шапки.

Карай чувствовал общее возбуждение. Он перебирал ногами, тянулся за соседними конями и несколько раз пытался перейти на рысь. Я удерживал его коленями, ослаблял повод и вспоминал наставления Фёдора.

Запах конского пота, кожи, пороха и дорожной пыли вернул старое чувство. Формы, строя и привычных команд вокруг не было, зато передо мной снова собиралась полноценная военная колонна. Люди проверяли оружие, ругались из-за места в строю и прятали тревогу за грубыми шутками. Через несколько часов кто-то из них мог лечь на землю и позвать врача.

В прошлой жизни я выезжал с подразделениями в санитарной машине, носил бронежилет и знал, куда доставят тяжёлого раненого. Здесь весь мой госпиталь помещался в двух сумках и на одной телеге. Отступать от принятого решения из-за этого не хотелось.

Фёдор подъехал сбоку и осмотрел меня от сапог до белой повязки. На его седле висели карабин и две пистольные кобуры, к правому стремени крепилась короткая пика.

— На коне ты выглядишь как куль с дерьмом, — сообщил он. — Кривой, раздутый и вот-вот свалишься.

— Спасибо за поддержку. Ты всегда так поднимаешь дух перед походом?

— Зато куль полезный. Если мне стрелу в голову поймают, будешь рядом и соорудишь ещё одни клещи.

Он шлёпнул меня по плечу, едва не сбив набок, и встал впереди второй сотни. Я поправил седло, проверил застёжку сумки и нашёл глазами медицинскую телегу.

Возле ворот появился Ефремов. Атаман поднял пернач, разговоры стихли, пики перестали качаться. Впереди колонны трубач набрал воздух. Короткий медный сигнал прокатился над дорогой и деревянными стенами. Первые ряды тронулись, следом пошли сотни, телеги и запасные кони. Черкасск медленно остался за спиной, а впереди раскрылась степь.

Первые несколько вёрст войско сохраняло подобие порядка. Впереди шли проводники и десяток лучших следопытов, за ними двигались сотни, запасные кони и телеги. Я держался возле медицинского возка и радовался уже тому, что Карай пока не пытался избавиться от седока.

После полудня строй растянулся почти на версту. Казаки сбивались по знакомству, менялись местами, передавали друг другу фляги и обсуждали предстоящую драку со страшным оживлением.

Трезвых вокруг хватало, однако веселье чувствовалось в каждом ряду. Кто-то успел принять перед дорогой, остальные пьянели от движения, оружия и общего дела. Молодые перекликались через головы, старики вспоминали прошлые походы, а один усатый казак предлагал пари на первого пленного.

К вечеру затянули песню. Начал хриплый голос из первой сотни, затем к нему присоединились десятки глоток. Пели про тёмную воду, далёкий берег и казака, который обещал вернуться раньше весеннего разлива, хотя по смыслу песни возвращаться он явно не собирался.

Фёдор ехал впереди меня и подхватывал громче всех. Голоса расходились над степью, пугали птиц в траве и делали две сотни всадников похожими на людей, которые давно соскучились по хорошему сражению.

— Вы на разбойников идёте или свадьбу справляете? — спросил я, когда песня закончилась.

— На свадьбу собираются с меньшей радостью, — ответил Фёдор. — На свадьбе скучно бывает, а тут дело каждому есть.

— Удивительно разумное объяснение. После него мне сразу стало спокойнее.

— Лекарю спокойствие вредно. Руки расслабятся, начнёшь пришивать людям лишнее.

Он рассмеялся и пришпорил коня, уходя к своему десятку. Карай проводил его завистливым взглядом, однако подчинился поводу и остался возле телеги.

Я смотрел на покачивающиеся пики и пытался понять устройство земли, в которую меня занесло. Севернее государственная карта выглядела сравнительно просто. Где-то далеко находился Петербург, оттуда спускались указы, деньги, назначения и неприятности, а любой местный начальник мог назвать человека, которому обязан властью.

Но чем южнее, тем больше политика складывалась в клубок. Рядом с обычно лояльными казаками кочевали улусы, что постоянно меняли сторону своей преданности. И всё это со сторон обжимали интересы крымского хана, стамбульского шаха, горских князей и русского императора. И один случайный выстрел на дороге мог стать страшно дорогим с точки зрения политики.

Мысль о Петербурге вернулась вместе с воспоминанием об Озерове. После выздоровления он должен был отправить в столицу донесение, а значит, мог передать ещё одну записку. До сих пор мой план добраться до столицы состоял из предположений. Теперь появилась причина действовать раньше. Меньше чем через два года Елизавета Петровна умрёт, Пётр Фёдорович получит престол и почти сразу подарит Фридриху всё, что русская армия оплатила кровью.

В Восточной Пруссии уже несколько лет действовала русская администрация. Впереди оставались новые победы, падение Кольберга и положение, при котором Пруссия окажется у края поражения. Потом один восторженный идиот превратит тяжелейшую войну в историческую рану на теле русского общества.

Екатерина возьмёт власть через несколько недель после этого. Я не помнил точных дат, но последовательность помнил точно: сначала смерть Елизаветы, затем прусский мир Петра и только после него переворот.