Люди подходили посмотреть на пленника. Один узнал во мне лекаря Коршуновых, другой вспомнил операцию премьер-майора. Дружеского любопытства в голосах не было. Они рассматривали причину, из-за которой их замысел потребовал новых трупов.

— Где Коршунов и Фёдор? — спросил я.

— Скоро узнаешь, — ответил казак с рассечённым подбородком. — Если останется кому узнавать.

Он перевернул меня на колени и проверил узлы. Я осмотрел лагерь. У воды грузили мешки в струг, возле дальнего костра сидели вооружённые люди, на склоне стояли часовые.

Это был подготовленный путь отхода. Через рукав они могли выйти к большой воде, разделиться и уйти по станицам. Лагерь существовал заранее: сухие дрова, запас пищи, сменные лошади.

Птахин привёл нас к месту сбора. Его след использовали, чтобы выманить людей, знавших об отравлении, затем убрать их подальше от Черкасска. В стороне поднялся мужчина в дорогом тёмно-зелёном чекмене. Ему было около сорока, широкие плечи ещё не тронул возраст. Круглое лицо обрамляли коротко подстриженные усы, на пальце блестел тяжёлый перстень.

Казаки расступились. Мужчина подошёл без спешки и остановился напротив. Я знал имя, хотя видел его впервые.

— Михаил Поздеев, — сказал я.

Он слегка поднял брови и оглянулся на своих людей. Моё знание имени его удивило.

— Андрей Птахин всё-таки успел назвать. Я надеялся, что после вашего разговора он оставит хоть одну тайну при себе.

— Где он?

— Получил расчёт. Птахин оказался слабым человеком. Слабые люди сперва продаются, затем начинают бояться и продаются снова.

— Ты приказал отравить Озерова и Мейера.

— Озеров должен был умереть в степи. Калмыки плохо выполнили уговор, а ты появился возле обоза и сделал остальное ещё хуже.

Поздеев присел передо мной. Голос он не повышал, однако разговоры вокруг прекратились.

— Откуда ты взялся, Борис Петрович? Пражский лекарь, который говорит по-русски, знает латынь, режет людей без страха и командует обороной лучше половины сотников. Ефремов приютил тебя, Коршунов подарил коня, Озеров уже собирался писать о тебе в Петербург. За несколько недель ты оказался там, куда другие идут годами.

— Зависть слабовата для убийства государственного посланника.

— Зависть здесь ни при чём. Ты снова видишь отдельного человека и пропускаешь Войско. — Он поднялся и обвёл рукой лагерь. — Петербург далеко. Оттуда присылают бумаги, требования и людей, которые считают наши сабли. Им нужен Дон, когда начинается война. Им нужны наши кони, зерно, рыба и кровь. Когда война заканчивается, они вспоминают про суды, налоги и гарнизоны.

— Поэтому решил травить офицеров мышьяком?

— Поэтому мы решили остановить следующий шаг. Сегодня майор считает сабли. Завтра в Черкасске поставят постоянный полк. Послезавтра войскового атамана будут назначать без Круга, а казачий суд заменит чиновник, который ни разу не ночевал в степи.

— Озеров приехал с врачом и небольшой охраной. Для оккупации маловато.

Поздеев усмехнулся. Вокруг него никто не смеялся.

— Большая Россия всегда начинает с одного человека и бумаги. Потом бумага становится приказом, приказ приводит солдат. Ефремов думает, что удержит власть, если будет кланяться вовремя и платить нужным людям. Я хочу, чтобы Дон оставался у Войска.

— Ради этого подставил калмыков, убил своих казаков на хуторе и сегодня положил ещё несколько.

— На хуторе должны были погибнуть свидетели первого нападения. Ты превратил их в бойцов и удержал двор. Сегодня Коршунов мог остановиться у леса. Он выбрал погоню.

— Выбор удобный: всё, что сделали твои люди, стало виной убитых.

Поздеев посмотрел на кровь, проступившую через мою повязку. Его голос оставался спокойным.

— Ты человек другого порядка. Для тебя государство уже везде, от него нельзя отойти дальше следующей дороги. Здесь расстояние пока даёт свободу. Я эту свободу не отдам.

Он говорил убедительно. В другой ситуации часть его доводов стоило бы признать. Петербург действительно урезал донскую самостоятельность, использовал казачьи полки и всё плотнее подчинял Войско общим учреждениям. От свободы Поздеева пахло мышьяком, сгоревшим хутором и кровью на лесной поляне.

— Что дальше? — спросил я. — Убьёшь Ефремова, объявишь Кругу, что Дон отделяется, и позовёшь турок?

Казаки вокруг зашевелились. Поздеев поднял ладонь, останавливая возмущённые голоса.

— От России Дон уходить не собирается. Государыне служили и служить будем. Служба должна идти по старому праву: Войско само выбирает старшин, само судит своих людей и выставляет полки по договору. Петербург получает сабли, когда они нужны, и держит чиновников за нашей границей.

— Озеров мог согласиться?

— Озеров приехал считать имущество, людей и пушки. Таких посылают перед тем, как затянуть повод.

— Значит, не спрашивал.

— С Петербургом просьбы работают только тогда, когда за ними стоит сила.

— У тебя три десятка людей, две лодки и струг. До силы далеко.

Поздеев наклонил голову. Я задел что-то важное, но понять его выражение не успел.

— Здесь три десятка. В Черкасске больше. По станицам ещё больше. Одни знают весь замысел, другие выполняют отдельные просьбы и думают, что помогают Войску. Даже Ефремов пока не понимает, сколько его людей слушают иные приказы.

Эта фраза предназначалась мне перед смертью. Живым человеком с таким знанием Поздеев отпускать не мог.

— Зачем привезли сюда? — спросил я. — На поляне могли убить.

— Я хотел увидеть тебя. Из-за тебя спокойный план превратился в резню.

— Птахин всё равно бы проговорился.

— Птахин получил бы деньги и уехал. Страх появился у него после того, как ты вскрыл тела и назвал яд.

Поздеев снял с пояса пистолет. Оружие было дорогим: тёмное дерево, серебряная насечка, тщательно подогнанный замок.

— Ты возник на Дону неизвестно откуда и сразу полез туда, куда тебя не звали. Мне жаль терять умелого лекаря. Оставить тебя рядом уже нельзя. Двое казаков подняли меня под руки. Ноги после долгой верёвки затекли, я едва удержался. Меня протащили к ровному месту возле костра и поставили на колени.

Я посмотрел на склон. Часовые стояли на прежних местах. У реки грузили последние мешки. Спасения не было, времени оставалось на несколько вдохов.

— Ефремов узнает, — сказал я. — Старик на дороге передал, куда мы ушли.

— Бондарь до города не добрался.

— Женщина на хуторе видела нас.

— Она видела погоню за убийцей майора. К вечеру найдут тела в лесу. Решат, что вас перебила шайка Птахина, а тебя утащили к калмыкам.

Поздеев остановился передо мной. Один из людей схватил меня за волосы и заставил поднять голову.

Смерть уже приходила ко мне однажды. Тогда были белый свет операционной, кровь на перчатках и несколько секунд на понимание. Сейчас пахло костром и речной тиной, колени давил песок, связанные руки онемели.

Я думал о Фёдоре под мёртвым конём. О Коршунове с пулей в боку. О Максиме Фёдоровиче, который дождётся сына, и Наталье с младенцем, ради которых Коршунов когда-то привёз мне коня. Поздеев поднял пистолет. Дуло остановилось напротив моего лба.

— Прости, лекарь. Ты мог быть полезен, но выбрал не то время.

Большой палец Михаила лёг на курок и медленно взвёл его. Металл сухо щёлкнул.

С вершины холма стеганул выстрел. Казак, державший меня за волосы, дёрнулся и повалился на спину, выпуская меня. Я рухнул вперёд, успев подставить плечо. Почти одновременно с тем пистолет Позднева грохнул над головой. Пуля прошла рядом с ухом и выбила песок возле костра.

— С холма! К оружию! — закричал кто-то у навесов.

Над ложбиной раздался знакомый голос:

— За Войско! Бей изменников!

Я сначала не узнал силуэт, показавшийся на вершине, но потом понял, что это был Максим Фёдорович, за спиной которого показались всадники, что волной пошли вниз с оружием наперевес.