На поляне нас ждали пятеро. Двое стояли на колене с ружьями, ещё трое держались рядом с осёдланными конями. Они пропустили раненого казака на середину открытого места и выстрелили. Конь рухнул первым. Всадник перелетел через шею и остался лежать на спине. Второй выстрел ударил в дерево возле Фёдора.

Мы прижались к краю леса, чувствуя, как сзади приближаются остальные, закрывая ловушку. Коршунов быстро осмотрел склон, людей впереди и своих бойцов. На его лице появилась ясность человека, который уже принял неприятное решение.

— Фёдор, веди лекаря вправо. Там кусты идут по склону. Мы ударим в середину, отвлечём.

— Вместе прорвёмся, — ответил Фёдор.

— Вместе здесь ляжем. Борис знает имя. Он должен добраться до Ефремова.

Я вытащил саблю. Рука дрожала, клинок едва не задел ветку.

— Пойдём все вправо. Если двое останутся, их убьют за минуту.

— Приказ услышал?

— Я не твой казак.

— Поэтому можешь заткнуться.

Он сорвал с пояса запасной пистолет погибшего и сунул Фёдору. Последний невредимый казак проверил кремень на своём ружье, после чего встал рядом с Коршуновым. Сзади противник приближался уже совсем открыто, в их рядах я насчитал восемь, ещё пятёрка впереди, итого тринадцать только увиденных.

— Живым нужен лекарь! — крикнул кто-то сзади. — Остальных кладите!

Приказ изменил всё. Меня требовалось захватить, Коршунова и Фёдора разрешили убить. Значит, имя Поздеева в голове уже не являлось единственной причиной.

— Слышали? — спросил я. — В меня стрелять не станут. Используем это.

Коршунов повернул голову и снова посмотрел на стрелков. Он уже понял, к чему я веду.

— Что задумал?

— Выхожу первым и закрываю вас. Подпустим ближе, дадите залп. Потом бьём вправо и берём коней.

— Тебя свяжут раньше.

— Пусть попробуют.

Я не дождался разрешения. Вложил саблю в ножны, поднял руки и вышел из-за деревьев. На поляне стало тихо. Стрелки впереди держали ружья наготове, но стволы отвели от груди.

— Оружие брось! — приказал старший среди них. — Пистоль и саблю на землю!

— Пистоль разряжен. Сабля в ножнах. Подходи и забирай.

— Сам бросишь.

— Тогда стойте до вечера. Вашим сзади хочется закончить быстрее.

Старший выругался и махнул рукой. Двое пошли ко мне, держа в руках сабли, а стрелки сместились так, чтобы видеть края леса. Голова снова поплыла, поляна накренилась, и левый сапог зацепился за траву. Один из казаков ухмыльнулся и ускорил шаг, подойдя на три шага и оставляя товарища немного сзади и справа.

Я дождался, пока он потянет руку за пистолем, и ударил. Ладонь обхватила его запястье, и я рванул вниз, врезаясь лбом в лицо. Сам чуть не вырубился, однако засадник потерял равновесие, и я выдернул его саблю, отталкивая вперёд.

Спереди грохнули, и пуля пробила казака между лопаток. Второй, секунду назад уверенный в своих силах, шагнул вперёд, и в этот момент из леса ударил нестройный залп. Двух стрелков посекло, а казак предо мной дёрнулся от страха, за что тут же получил саблей по груди. Сталь взрезала одежду и брюхо, вываливая внутренности.

Я едва успел выхватить у него пистоль, как Коршунов призвал к атаке. Мы побежали вперёд, к правому краю поляны. Фёдор выстрелил на ходу, ранив кого-то из стоящих у лошадей, а я пальнул по стрелку, что выглянул из-за деревца. Не убил, но пуля вырвала шмат плоти из его руки.

Коршунов влетел в одного из предателей и с одного удара рассёк ему лицо. Я отбил выпад второго. Удар прошёл тяжело, кисть онемела. Казак оказался крепким, свежим и уверенным. Он сразу ударил снова, целясь в бедро.

Я отступил, пропустил лезвие рядом с ногой и полоснул его по руке. Порез вышел неглубоким. Противник развернул саблю и ударил гардой в лицо. Губы лопнули, и я чуть не рухнул, видя поднимающееся оружие. Выстрелить в меня его товарищи не могли, зато сабля решала проблему без всякого риска.

Фёдор врезался в него сбоку. Они покатились по траве. Раненая рука подвела Фёдора, казак оказался сверху и потянулся к ножу. Я ударил его саблей в шею. Клинок вошёл возле ключицы и застрял в кости. Пришлось наступить сапогом на грудь и выдернуть оружие. Кровь ударила на руки. Казак захрипел, попытался закрыть рану и быстро затих.

— Поднимайся! — крикнул я Фёдору.

У коней шла рубка. Коршунов с последним бойцом теснили троих, но сзади уже выбегали люди из леса. Пули свистели над поляной, стрелять в общей свалке было трудно.

Фёдор поднял саблю погибшего. Вместе мы ударили во фланг. Первый противник увидел нас и повернулся. Фёдор связал его клинок, я полоснул по животу. Ткань разошлась, следом раскрылась широкая рана. Казак рухнул, прижимая ладони к выпавшим петлям кишок. Меня едва не вырвало. Организм сохранил для этого силы, хотя ноги уже отказывались держать.

— На коней! — приказал Коршунов.

До ближайшего оставалось несколько шагов. Последний противник у привязи выстрелил почти в упор. Казак рядом с Коршуновым дёрнулся. Половину его шеи разорвало дробью или несколькими рублеными кусками свинца. Он упал, заливая траву.

Коршунов зарубил стрелка и схватил два повода. Фёдор добрался до третьего коня. Я сделал шаг к ним. Сзади налетел человек и ударил плечом. Мы упали рядом с мёртвым. Противник попытался придавить мне руку коленом. Я ткнул пальцами в глаза, получил кулаком в висок и на секунду потерял поле зрения.

Сабля лежала рядом. Казак увидел её раньше, потянулся и открыл бок. Я выхватил нож с его пояса и всадил под рёбра. Клинок вошёл мягко. Противник выгнулся, ударил меня локтем и обмяк, но тут же я почувствовал, как нечто тяжёлое сзади падает на голову. Боль даже не успела прийти, как тьма перед глазами завладела всем пространством вокруг.

Сознание возвращалось кусками. Меня перебросили животом через седло. Голова свисала с одной стороны, связанные ноги — с другой. Руки стянули за спиной, верёвка врезалась в запястья.

Каждый шаг коня бил ребром седла под живот. Меня тошнило, но пустой желудок выдавал только горечь. Я открыл глаза. Подо мной двигалась пыльная земля, сапог всадника временами касался плеча. Попытка поднять голову закончилась вспышкой боли.

— Очнулся, — сказал кто-то.

— Пускай. До пристани недалеко.

Я снова закрыл глаза и начал считать. Имя, место, год. Борис Петрович Сверидов. Дон. Тысяча семьсот шестидесятый.

Пальцы двигались. Ступни тоже. С правой стороны лица текла кровь, губа распухла. Резкая боль под затылком усиливалась при каждом толчке, однако сознание сохранялось. О Фёдоре и Коршунове я ничего не знал. На поляне они оставались живы. Люди Поздеева могли взять их в плен или добить после моего падения.

Я прислушивался к голосам. Вокруг ехало не меньше восьми человек, двое обменивались словами, называя друг друга знакомыми именами. Через некоторое время лес закончился. Солнце ударило по глазам, затем снова ушло за склон. Отряд двигался между холмами, выбирая низины.

Я повернул кисти. Узел был затянут профессионально, свободного хода почти не осталось. Верёвка на ногах проходила через лодыжки и колени. В таком виде побег существовал только в плохом приключенческом романе.

— Где Птахин? — спросил я.

Всадник ударил ладонью по затылку. Боль прошила тело до пяток.

— Молчи, пока разрешения не дали.

— Значит, уже убили.

Конь начал спускаться, и тут же показались узкие тропы, ведущие к воде. Меня сняли уже внизу, взявшись по рукам и ногам. Пристань пряталась в ложбине между холмами. Узкий рукав Дона подходил почти к склону. Его закрывали камышовые острова, отчего со стороны степи его нельзя было увидеть до последнего мгновения.

У берега стояли две длинные лодки и небольшой парусный струг. На песке лежали бочки, мешки, ящики с оружием. Выше разбили лагерь: пять костров, привязь для коней, несколько навесов.

Казаков здесь было не меньше трёх десятков. Часть лиц я мог видеть в Черкасске, но знакомых среди них не нашёл.

Меня бросили возле центрального костра. Плечо ударилось о землю, из раны возле ключицы снова пошла кровь.