Шульц протянул руку. Его письмо лежало у меня вместе с бумагами Карташева.

— В столице найдите доктора Гауба при госпитальной школе, — сказал он. — Он любит новые способы и терпеть не может самоуверенных молодых людей. Постарайтесь показать ему трубку раньше, чем начнёте спорить.

— Вы считаете меня молодым?

— Для самоуверенности возраст значения не имеет.

Мы пожали руки. Степан отвернулся и провёл ладонью по лицу. Устинья крепко обняла меня и потребовала писать. Я пообещал присылать новые наставления.

Первые капли дождя упали на площадь, когда я поставил ногу в стремя. Над Доном собрались тёмные тучи. Ефремов поднял лицо к небу.

— Дождь дорогу размоет. Можешь отложить до утра.

Я оглянулся на госпиталь, курени и людей возле канцелярии. Здесь у меня были дом, положение и дело, созданное собственными руками. Одна фраза возвращала меня к ним.

— Если останусь до утра, вы снова позовёте казначея.

— Позову. И жалование подниму.

— Поэтому выезжаю сейчас.

Я тронул Карая. Возле рынка нас ждали четверо казаков войсковой почты и телега с донесениями. За последними домами дождь усилился, дорога потемнела, колёса начали вязнуть.

На подъёме я обернулся в последний раз. Черкасск расплывался за серой завесой. Церковные главы ещё виднелись над крышами, потом их закрыл дождь.

Впереди лежали Царицын, Москва и Петербург. Сотни вёрст плохих дорог, заставы, ночлеги, болезни и люди, которым придётся доказывать каждое слово. Поздеев оставался на свободе. В столице меня могли встретить с интересом, подозрением или кандалами.

Несколько недель назад я очнулся в степи без имени, денег и права на жизнь. Теперь подо мной шёл Карай, в сумке лежали инструменты, за пазухой — бумаги с государевой печатью, а позади оставались люди, которые ждали моего возвращения.

Дорога обещала быть долгой. Я знал, что справлюсь.