— Людей Поздеева ещё будут искать. Ефремову нужен человек, которому он доверяет.

Фёдор кивнул, хотя решение ему не нравилось. Он хотел сам довести убийцу отца до суда. Вместо долгого прощания помог закрыть ящик, проверил замок и передал мне небольшой свёрток с сухарями и вяленой рыбой.

— Коршунов приведёт Карая к рассвету. Конь застоялся, так что держи повод крепче.

Спать я лёг до темноты и впервые за несколько недель проснулся раньше, чем меня позвали. Черкасск встретил рассвет тишиной. Улицы охраняли караулы, общие колодцы закрывали доски с красными крестами. Мимо дома прошла водяная телега в сопровождении солдата и двух казаков.

Конвой собирался у восточной заставы. Крытую повозку Поздеева окружали драгуны. За ними стояли два десятка казаков, выбранных Ефремовым. Трое представителей Войска проверяли опечатанный сундук с показаниями. Карташев спорил с поручиком о запасных лошадях. Шульц приехал проводить нас и в последний раз осмотрел пленника.

Поздеев сидел внутри повозки, прикованный одной рукой к железной скобе. На ногах оставалась короткая цепь. Увидев меня, он отвернулся к маленькому оконцу.

Коршунов появился последним. Он вёл под уздцы Карая. Конь узнал меня, потянулся мордой к плечу и тут же попытался проверить содержимое дорожной сумки. На груди у него давно затянулись царапины, полученные у ворот после степного боя. Шерсть блестела после чистки, новая подкова звонко ударила по утоптанной земле.

Я закрепил инструменты у седла, убрал пистоль в кобуру и поднялся в стременах. Карай переступил с ноги на ногу, вскинул голову и потянулся к стоящим впереди коням.

Дорога тянулась вдоль донского рукава. Справа лежала выгоревшая степь, слева над водой поднималась сплошная стена камыша. После Черкасска эта тишина казалась непривычной. Никто не кричал о воде, не бил в набат и не тащил ко мне очередного больного. Колёса повозки поскрипывали на ухабах, копыта мерно били сухую землю.

Первые два часа я ждал выстрела из каждой балки. Потом поймал себя на том, что разглядываю птиц над рекой и считаю рыбацкие лодки у дальнего берега.

Карай тоже успокоился. У заставы он рвался вперёд, сердился на повод и пытался обойти передних драгун. Теперь шёл рядом с правым колесом, иногда косился на придорожную траву. Я несколько раз позволил ему ухватить верхушки полыни, пока сотник казачьей охраны не велел держать строй плотнее.

Поздеева везли за плотными стенками повозки. Задний полог подняли, и внутри открывался решётчатый отсек, наскоро собранный из дубовых жердей. Одной рукой пленник оставался прикован к железной скобе, ноги стягивала короткая цепь. Возле заднего борта ехали два казака, ещё двое менялись с ними каждый час. Ключ от наручника и цепи хранил поручик.

Я осматривал пленника на каждой остановке. После белены зрачки пришли почти в норму, сердце уже не пыталось выскочить из груди. Поздеев понемногу пил, съел два сухаря, размоченных в воде, и ни разу не пожаловался на боль. Он должен был радоваться тому, что пережил мою смесь. Вместо благодарности старшина наблюдал за дорогой и молчал.

К полудню я подъехал к заднему борту и протянул ему флягу.

— Выпейте. До следующего привала воды не получите.

Поздеев взял флягу свободной рукой. Пил медленно, маленькими глотками. На запястьях остались тёмные полосы от верёвок, лицо осунулось, борода спуталась. С виду передо мной сидел измученный пленник, которому предстояли Царицынская тюрьма и долгий суд.

Что-то в нём всё равно не сходилось.

Я видел людей после настоящего поражения. Одни говорили без остановки, другие прятали глаза, третьи пытались ухватиться за любую надежду. Поздеев держался слишком ровно. Он поник с того утра, когда Ефремов назвал его изменником перед кругом, однако тяжести окончательного краха в нём не чувствовалось. Старшина словно пережидал дурную погоду, заранее зная, что тучи скоро уйдут.

— Думаете, скоро вернётесь? — спросил я.

Он отнял флягу от губ.

— Каждый человек куда-нибудь возвращается, пражанин.

— Вам приготовили место в Царицыне.

— Ты слишком часто видел смерть, чтобы верить в приготовленные места.

Поздеев вернул воду и отвернулся к решётке. Разговор закончился, зато тревога осталась.

Я оглядел охрану. Людей выбирал Ефремов, троих представителей утвердил круг, солдат привёл Карташев. Среди казаков я не видел ни одного знакомого лица. Фёдор остался в Черкасске, Коршунов тоже. Даже поручика я до этого утра встречал лишь несколько раз у дома Озерова. Для безопасности такой состав казался разумным: ни один человек не мог собрать вокруг себя весь конвой. Теперь отсутствие знакомых начало раздражать.

Я подъехал к поручику и попросил ещё раз проверить ключи.

— Проверял на заставе, — ответил он. — Оба при мне.

Он похлопал по кожаной сумке под перевязью.

— Пленник ведёт себя спокойно?

— Слишком спокойно.

— Хотите, чтобы он плясал в цепях?

— Хочу понимать причину его спокойствия.

Поручик посмотрел на повозку, затем на казаков по обе стороны дороги.

— До ночёвки четыре часа. Там поставим его в середину лагеря. Сейчас вокруг три десятка ружей. Даже если половина людей окажется предателями, второй половины хватит.

Уверенности в его голосе было больше, чем оснований для неё. Я хотел обратиться к Карташеву, ехавшему в голове колонны, но в этот момент дорога сузилась. Справа к ней подошла неглубокая балка, слева разрослись камыши. Передние драгуны вытянулись по двое. Повозка закачалась на колеях и заставила нас отстать.

С воды донёсся крик цапли. Карай резко поднял голову. Уши повернулись к камышу. Я успел увидеть, как несколько стеблей качнулись против ветра.

— Стой! — крикнул я.

Первый залп заглушил голос.

Камыш вспыхнул длинной полосой. Пороховой дым вылетел над дорогой, лошади шарахнулись в степь. Драгун передо мной выгнулся в седле и рухнул под копыта. Второму пуля разбила лицо. С козел повозки свалился возница, поводья потянулись по земле.

Карай рванул вправо. Я удержался и пригнулся к его шее. Над головой просвистела пуля, за спиной кто-то закричал. Лошади повозки понесли, решётчатый отсек закачался. Один из казаков у заднего борта схватил упряжную лошадь под уздцы, второй выстрелил ему в спину.

До этого мгновения они оба считались охраной.

Предатель развернул коня и ударил саблей ближайшего драгуна. Ещё один казак выхватил пистоль и выстрелил в поручика. Пуля прошла мимо, зато лошадь под ним взвилась. Поручик вылетел из седла, кожаная сумка с ключами оказалась сверху.

Из камышей полезли люди. Их было не меньше трёх десятков. Одни бежали по мелководью, другие выскакивали на дорогу из заранее прорубленных проходов. На них были казацкие чекмени, крестьянские кафтаны, солдатские куртки без знаков. После первого залпа многие бросили длинные ружья и достали пистоли, сабли, топоры.

Карташев что-то кричал впереди. Драгуны пытались развернуть лошадей, однако узкая дорога мешала сомкнуть строй. Из балки справа ударил второй залп. Нападавшие приготовили огонь с двух сторон. Передняя часть конвоя отхлынула к степи, задняя прижалась к повозке. Между ними упали кони, перегородив проход.

Я выхватил пистоль Коршунова. Возле колеса появился человек с топором. Он схватился за борт и полез к Поздееву. Я выстрелил почти в упор. Нападавшего отбросило под колёса, дым закрыл повозку.

Перезаряжать времени не было. Я сунул пустой пистоль за пояс и потянулся к сабле драгуна, зажатой под его телом. Карай снова дёрнулся. В плечо коня вцепился пеший бунтовщик, другой попытался достать меня клинком. Я ударил каблуком, заставляя Карая отступить, и лезвие прошло перед грудью.

Слева загрохотали выстрелы солдат. Несколько нападавших упали у камыша. Остальные пригнулись, потом полезли дальше. Они не пытались перебить весь конвой. Люди Поздеева били туда, где стояла повозка, а в остальных местах только удерживали охрану на расстоянии.