Чиновник Военной коллегии прибыл после полудня. Впереди ехали шесть драгун. За ними следовала дорожная карета, две повозки и солдаты Озерова, собранные в отдельную колонну. На площади их встретил Ефремов.

Меня вызвали туда прямо из госпиталя. Караульный снова пошёл следом. По нему было видно, что ему нисколько не нравится меня сопровождать, но держится он крепко, без всяких вопросов.

Чиновник представился обер-аудитором Алексеем Петровичем Карташевым. Вместе с ним приехали писарь и полковой лекарь Карл Фридрихович Шульц. Карташев уже находился на юге с проверкой полковых счетов, когда получил донесение о смерти майора Озерова.

Он выслушал Ефремова, принял бумаги покойного майора и сразу потребовал привести старшего из оставшихся солдат.

— До завершения разбирательства люди Озерова подчиняются мне, — объявил Карташев. — Караулы у места убийства и пленных сменить. Прежних дежурных опросить раздельно. Ни одного человека из Черкасска к солдатам без моего разрешения не допускать.

Ефремов сжал челюсти, но спорить при строю не стал. Да, здесь он был главным де-факто, но юридически подчинялся Петербургу, а значит и прибывшему обер-аудитору.

Карташев начал с караульного дома. Осмотрел камеру Тимофея, кружку, кладовую и раздаточную тетрадь. О пропавшем опии спрашивал трижды: у писаря, караульного и у меня. Ответы писарь записал отдельно.

— Состав принадлежал вам? — спросил обер-аудитор.

— Его приготовили по моему указанию.

— Дозы назначали вы?

— Для двух раненых. Тимофею Крамному опий я не давал.

— Однако служка назвал ваше имя.

— Служку связали до выдачи. Его словами воспользовался другой человек.

— Либо служка изменил показания после смерти пленного.

— Тогда найдите сосуд.

Карташев закрыл тетрадь.

— Найдём всё, что сохранилось.

Из канцелярии он направился в госпиталь. Шульц остался осматривать больных, а Карташев потребовал мои журналы. Устинья встала перед сундуком с лекарствами и отказалась отдавать ключ без моего слова.

— Открывай, — сказал я.

Она подчинилась. Писарь пересчитал сосуды и переписал надписи. Карташев наложил печать на замок сундука. Вторую печать поставили на ящик с журналами.

— Без лекарств я потеряю людей, — предупредил я.

— Получите необходимое в присутствии моего писаря и полкового лекаря. Каждая доза будет записана.

— Больные не станут ждать, пока ваш писарь пообедает.

— Тогда он будет обедать здесь.

Шульц подошёл от кроватей. На его рукаве осталась кровь после осмотра Синицына.

— Троим требуется постоянная помощь, — сообщил он. — Изъятие лекарств сейчас опасно.

— Лекарства останутся в доме под печатью, — решил Карташев. — Вы будете присутствовать при выдаче. Заодно проверите способы этого человека.

Он впервые назвал меня таким образом.

— Борис Петрович Сверидов, — напомнил я.

— Это имя ещё предстоит подтвердить.

Карташев развернул распоряжение и прочитал его при Ефремове. Мне запрещалось покидать Черкасск до окончания следствия. Письма и посыльные подлежали проверке. Оружие пока оставляли, поскольку прямого обвинения не предъявляли.

— На каком основании меня удерживают? — спросил я.

— Вы владелец яда, которым убили свидетеля. Вашим именем получили доступ к сосуду. Вы первым обнаружили смерть майора и последним говорили с ним о заговоре. Этого достаточно для проверки.

— И недостаточно для обвинения.

— Поэтому вы стоите здесь, господин Сверидов, а не сидите под замком.

На моё удивление, Карташев приказал допрос вести в одной из комнат «госпиталя». Видимо, приехавший вместе с ним доктор оказался более чем разумен и понимал всю опасность того, что трое человек запросто могут умереть, так и не переждав ночь. Возле двери поставили драгуна, за стол усадили писаря. Там уже лежали изъятые журналы, раздаточная тетрадь и протокол вскрытия Озерова.

Обер-аудитор прочитал его при мне. Сначала лицо у него оставалось спокойным. Потом он дошёл до воспалённого желудка, белёсого осадка в вине и заключения о мышьяке.

— Премьер-майор и состоявший при нём доктор выпили из одной бутылки, — произнёс Карташев. — Через несколько часов у обоих начались рвота и судороги. Умерли они почти одновременно. После этого вы вскрыли тела.

— По приказу войскового атамана. Поручик Озерова и писарь присутствовали.

— Разрешения Военной коллегии на вскрытие государственного чиновника у вас не было.

— Разрешение из Петербурга шло бы несколько месяцев. За это время причина смерти сгнила бы вместе с телом.

— Вы считаете, что можете так отвечать государственному чиновнику? — Карташев оторвал взгляд от бумаги.

В одно мгновение мне захотелось послать этого аудитора так далеко, что от ходьбы его ноги сточились до костей. В прошлой жизни я видел столь много самовлюблённых идиотов, которые по стечению обстоятельств сели в чиновничье или офицерское кресло и стали смотреть на всех остальных как на бесправных плебеев. Уж не знаю, каков этот аудитор внутри, но нелюбовь к чиновничеству у меня едва ли не привилась.

— Считайте, что я привык отвечать прямо.

Он отложил протокол и несколько раз прошёлся по комнате.

— Признаться честно, я ожидал увидеть последствия неудачного лечения. Судя по донесениям, человек мог умереть. Но вместо этого я нахожу последствия отравления и внутреннее столкновение между казачьими головами.

— Если продолжите перечислять, то и я сам стану себя подозревать.

Писарь поднял голову. Карташев промолчал, потом вернулся за стол. Он потребовал назвать полное имя, место рождения, лечебницу и наставников. Сказать, что я устал повторять одну и ту же легенду, — не сказать ничего, но приходилось держать себя в рамках, чтобы показания между собой не пересекались.

— Ни свидетельства об учёбе, ни письма, ни дорожного вида, ни метрической записи, — подвёл итог обер-аудитор. — Даже рекомендательного письма от человека, который звал вас в Воронеж, не сохранилось.

— Будь вы рабовладельцем, то наверняка бы знали, что под татарским кнутом бумаги не дадут совершенно ничего.

— Но вам оставили жизнь, образование и прекрасный русский язык. Русское имя у уроженца Праги, русская речь, пусть и с весьма занимательным выговором, не самая худшая латынь и крайне отвратительный немецкий. Добавить ко всему этому неожиданно умение воевать и воинами же командовать.

— Мы не всегда можем контролировать стечение обстоятельств, в которое попадаем. А что до войны... Прага не настолько спокойное место, чтобы не обеспокоиться нужными навыками не только в лечении, но и уничтожении себе подобных.

Карташев кивнул писарю.

— Каждое расхождение отмечайте на полях. Отдельно выпишите всё, что можно проверить через Воронеж и людей, бывавших в Праге.

— Вы уже решили, что я лгу?

— Я решил, что человек без документов обязан отвечать больше человека с документами. Ваша история возможна, война рождает и не такие легенды. Но возможность ещё не делает рассказ правдой.

— И зачем вам в Петербург?

— Столица — город возможностей. Черкасск мал для моих возможностей и навыков. А в столице я способен реализовать себя как можно лучше.

— Но в столице есть Медицинская канцелярия, полиция и суд. Без документов вы станете для них очень интересной целью...

— Поэтому я и собирался получить рекомендации Озерова и Мейера.

— Оба человека, способные рекомендовать вас, умерли. Свидетель против старшины умер. Убийца Птахина убит вами, тело исчезло. Удобная цепь.

— Для меня она оказалась крайне неудобной.

— Это предстоит установить. Пока остаётесь в Черкасске и исполняете распоряжения доктора Шульца. Показания продолжим после проверки больных.

Он велел писарю сложить бумаги и вышел в большую горницу. Я последовал за ним. Шульц уже снял сюртук, закатал рукава и успел поссориться с Устиньей из-за котла. Полковой лекарь считал кипячение чистого полотна излишней тратой дров. Устинья отвечала, что после сырого полотна один человек едва не умер и второй ошибки она не допустит.