— Поэтому Поздееву позволят уйти?

— Поэтому ты принесёшь доказательство, которое услышат обе стороны.

— Где я должен его искать, если вы запретили мне участвовать в проверке?

— Среди живых людей. В деньгах, письмах, оружии, показаниях. У тебя голова на плечах есть, так что если ты прав, то найдёшь их.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы только что разрешили мне искать самостоятельно?

— Я потребовал доказательства. Способ выбирай с умом. Захватишь казака, полезешь в чужой дом или устроишь перестрелку — посажу рядом с пленными.

— А если доказательств не будет?

— Круг никто собирать не станет. Поздеева объявят в розыск за уклонение от допроса, если он не вернётся. Обвинить его в измене я не смогу.

— Он соберёт сторонников.

— Поэтому времени мало. Действуй, немец, если правым себя считаешь.

Ефремов встал, показывая, что разговор окончен.

— До утра останешься здесь. Тебе приготовили боковую комнату.

— Под замком?

— Под присмотром. Убийца воспользовался твоим именем. Пока я не понимаю зачем, мне выгодно сохранить тебя живым и не дать тебе исчезнуть.

— Очень утешает.

— Другого утешения сегодня не будет.

В боковой комнате стояли лавка и кувшин с водой. Караульный устроился снаружи. Я лёг, закрыл глаза и до рассвета так и не уснул.

Едва за окном посветлело, дверь открылась. Меня повели домой трое казаков: один шёл впереди, двое держались за спиной. За ночь по Черкасску разошлась весть о смерти пленного. Возле моего двора уже собрались родственники раненых, и караулу пришлось расчищать проход.

В доме лежали люди после пристанского боя. Ещё нескольких принесли ночью из дальних куреней. Савве Медведеву требовалось постоянно следить за дыханием. У Игната Болдырева после операции на кисти поднялся жар. Двое ждали повторной обработки. Легкораненые занимали двор и мешали носилкам.

— Здесь лечить уже нельзя, — сказал я сопровождавшему сотнику. — Передайте Ефремову: мне нужен отдельный дом.

— Атаман приказал доставить тебя сюда.

— Тогда пусть зайдёт внутрь и попробует пройти между больными.

Сотник вошёл, задел сапогом таз и остановился возле первой же лежанки. Через четверть часа он вернулся с разрешением занять пустующий курень возле старого рынка.

Перевод начали сразу. Тяжёлых несли на дверях, легкораненые шли сами. Во дворе нового дома поставили два шатра. Под первый отправили тех, кто ждал осмотра. Во втором разместили кухню, котлы и чистое полотно.

В сенях Степан записывал имена и снимал старые повязки только по моему приказу. Большую горницу отвели под операции. В боковой лежали больные со свежими ранами. Малую комнату заняли люди с гноем и жаром.

Я запер лекарства в сундук и передал ключ Устинье.

— Второй ключ будет у меня. Сундук открываете при двух людях. Каждую выдачу записывать. Моего устного приказа больше недостаточно.

— А если ты занят у стола? — спросила она.

— Получишь записку с моей подписью и дозой.

— Подпись уже один раз использовали.

— Поэтому рядом распишешься ты. После выдачи останется две записи.

Сотник выделил караульного. Тот поставил табурет у сундука и сразу заявил, что в лекарствах ничего не понимает.

— От тебя требуется видеть руки, — объяснил я. — К сундуку подходят Устинья и я. Остальные остаются на расстоянии.

Грязные повязки складывали в ведро и сжигали за домом. Полотно, пригодное для повторного использования, кипятили отдельно. Инструменты из гнойной комнаты не переходили на операционный стол. Перед работой помощники мыли руки горячей водой с мылом, затем обтирали спиртом.

Правила приняли далеко не сразу. Родственники приносили старые рубахи, требовали лечь рядом с больными и спорили из-за очереди. Один казак отказался мыть руки золой, потому что считал её пригодной только для бабьей стирки. Я вывел его из операционной и позвал другого.

— Раненому нужен брат, — возмутился он.

— Ему нужны чистые руки. Брат подождёт во дворе.

После второго отказа люди перестали спорить у двери. Кто хотел помочь, выполнял порядок. Остальные передавали еду через Степана.

К вечеру дом начал работать без постоянного крика. В сенях решали, кому помощь нужна первой. В большой горнице проводили операции. Чистые и гнойные больные лежали раздельно. Помощники больше не искали инструменты по всему двору.

Я успел осмотреть каждого и впервые знал точное число пациентов.

Их оказалось двадцать три. Первую ночь новый порядок выдержал. Утром помощники уже сами направляли людей в нужную часть дома, следили за котлами и приносили мне записи о жаре и смене повязок. На второй день Лука нарушил распоряжение.

Он помогал с повязками после боя и быстро научился подавать инструменты. Мать Егора Синицына принесла кусок домашнего полотна. На ткани остались старые пятна, но женщина уверяла, что выстирала её в щёлоке. Лука пожалел её и заменил повязку без записи.

К утру третьего дня Синицын начал метаться. Пульс участился, кожа вокруг ранения на бедре покраснела. Из узкого входного отверстия вышла капля мутного гноя.

Я разрезал повязку и сразу почувствовал тяжёлый запах. Под кожей образовалась полость. Края слиплись раньше, чем очистилась глубина раны.

— Кто менял полотно? — спросил я.

Лука признался сам:

— Я разрешил его матери. Думал, чистое.

— Останешься здесь.

— Останусь помогать?

— Смотреть и запоминать.

Синицына перенесли на стол. Я дал ему опий, закрепил ногу и расширил отверстие. После первого движения ножа наружу хлынул гной. Лука отвернулся.

— Глаза на рану, — приказал я. — Ты должен увидеть результат своего решения.

Он заставил себя повернуться.

Гной уходил глубоко вдоль мышцы. Я раскрыл карман, промыл его тёплой водой с вином и удалил серые участки ткани. Там, где мышца сохраняла кровь и сокращалась от прикосновения, я останавливался. Всё мёртвое становилось пищей для гнили.

Синицын кричал, пока опий не притупил боль. Двое казаков удерживали его за плечи и здоровую ногу. Когда полость очистилась, я провёл через нижний край сложенную полоску полотна. Она должна была отводить остатки гноя и не давать ране закрыться раньше времени.

— Зашивать не станете? — спросил Лука.

— Закроем сейчас — гной останется внутри. Завтра промоем снова. Если краснота пойдёт выше или больной перестанет узнавать людей, положение станет хуже.

— Он выживет?

— Пока сердце держит. Дальше зависит от того, остановили ли мы воспаление.

Я закончил обработку и долго отмывал руки, ногти и запястья. Потом вывел Луку к остальным помощникам.

На столе оставили таз с гноем, снятое полотно и удалённые куски ткани. Запах заставил людей отойти к стене.

— Синицын поступил с чистой раной, — сказал я. — Вход закрылся, внутри оставалась кровь. Чужое полотно принесло грязь. Лука нарушил правило и скрыл замену. Сегодня мы вскрыли глубокое воспаление. Завтра этот человек может умереть.

Мать Синицына заплакала. Лука опустил голову.

— Я виноват. Можете выгнать.

— Если выгоню, ты запомнишь только стыд. Останешься при Синицыне. Будешь промывать рану, менять дренаж под присмотром и отмечать пульс. Остальным покажешь каждое изменение.

— Сделаю всё, что скажете.

— Начнёшь с кипячения полотна, которое принесла его мать. После этого сожжёшь его.

С того дня мои правила перестали казаться причудой пражского лекаря. Помощники сами проверяли воду и не допускали родственников к повязкам. Лука провёл возле Синицына всю ночь. К утру жар немного снизился, краснота не поднялась выше бедра.

Утром я ещё раз промыл рану Синицына и велел Луке следить, не вернётся ли жар. Закончить обход остальных больных мне не дали. С улицы донёсся топот нескольких лошадей, затем у ворот появился посыльный от Ефремова.

Оказалось, что прибыл ещё один чиновник, появления которого совершенно никто не ожидал, отчего в городе возник настоящий переполох, поднявший на ноги казаков.