Мальчик был синим и неподвижным. Я передал его Устинье и сразу занялся матерью. Матка плохо сокращалась, кровь собиралась в ране. Пришлось удалить послед, проверить полость и начать сильный массаж.

— Очисти ему рот и нос, разотри сухим полотном. Проверь пульс на пуповине.

— Пульс редкий. Дитя совсем не дышит, Борис.

Матка начала плотнеть. Я быстро стянул кровящие углы и передал Дарье давление через живот. Открытая рана требовала продолжать шить, мальчику оставались минуты.

Я уложил его на свёрнутое одеяло, выровнял голову и убрал слизь изо рта. Первый осторожный вдох едва поднял грудь. Второй прошёл лучше. Я продолжил вентиляцию, следя за движением рёбер, но сердце билось слишком редко.

Пришлось начать непрямой массаж. Я обхватил маленькую грудную клетку, поставил большие пальцы на нижнюю часть грудины и надавил. Три движения, один вдох. Снова три движения, ещё один вдох.

В комнате стихли молитвы. Наталья лежала с закрытыми глазами, по вискам текли слёзы. Она слышала счёт и ждала крика.

— Давай, парень. Твоя мать ради тебя выдержала такое, что взрослого казака сломало бы. Отец за дверью половицы стёр. Сделай вдох!

Ребёнок дёрнул рукой и беззвучно открыл рот. Я дал короткий вдох, продолжил массаж. Через несколько движений мальчик кашлянул, выпустил слизь и сам втянул воздух. Первый крик вышел слабым и хриплым, следующий заставил всех женщин заговорить разом.

Устинья засмеялась сквозь слёзы. Наталья попыталась поднять голову.

— Он кричит? Скажите, что это мой сын.

— Твой сын жив и уже командует всем домом. Лежи спокойно, работа ещё не закончена.

Я передал мальчика Устинье и вернулся к матери. Кровотечение уменьшилось, матка держала тонус. Предстояло закрыть её стенку, брюшную полость и кожу.

Работа тянулась долго. Наталья несколько раз теряла сознание, пульс слабел. Ей грели ноги, растирали руки и давали воду с мёдом малыми глотками. Я накладывал швы слой за слоем, оставил путь для отделяемого и закрыл рану чистой повязкой.

Когда затянулся последний узел, пальцы дрожали от напряжения. Наталью перенесли в постель. Сознание постепенно прояснялось, дыхание стало ровнее. Она потеряла много крови, а впереди оставались инфекция, воспаление и десятки других опасностей. Сейчас обе жизни удержались.

— Сына сначала отнесите Андрею, — прошептала она. — Я ему обещала.

Устинья завернула мальчика в прогретое полотно и передала мне. Он уже порозовел, часто дышал и сердито двигал кулаками. Я вышел в соседнюю комнату.

Андрей Петрович стоял у окна. Священник и родственники поднялись со своих мест. Кровь на моих рукавах сказала им больше, чем хотелось бы.

— Наташа жива? Почему ребёнок молчит?

Мальчик пискнул и высунул из свёртка кулак. Коршунов вздрогнул. Я раздвинул край ткани и показал ему сына.

— Жена жива, операция закончена. Сын дышит сам. Держи осторожно, ладонь положи под голову.

Казак протянул руки и остановился. Эти ладони знали саблю, поводья и ружьё. Прикоснуться к новорождённому он боялся.

— Я его уроню. Ты лучше сам отнеси к матери.

— Руки у тебя крепкие. Правую положи сюда, левой поддерживай спину. Он слишком долго шёл на встречу, чтобы отец теперь отступил.

Я уложил свёрток ему на руки. Андрей прижал локти к телу и замер. Мальчик пошевелился, открыл глаза и сжал протянутый палец.

Плечи Коршунова дрогнули. Он опустился на колени посреди комнаты, бережно удерживая сына у груди.

— Здравствуй, сын. Я здесь, слышишь? Твоя мать тебя спасла. Мы оба тебя дождались.

Мальчик снова пискнул и крепче сжал палец. Андрей коснулся губами его лба. По щеке прошла слеза, следом появилась вторая. Никто не отвернулся и не попытался утешить взрослого казака.

— Как назовёшь? — спросил священник.

— Наташа хотела Егором, в честь деда. Пусть будет Егор Андреевич. Сначала мать сама должна назвать его.

Коршунов поднялся и передал ребёнка Устинье, затем крепко взял меня за предплечья. От прежней растерянности в его взгляде почти ничего не осталось.

— Сколько я тебе должен? Назови сумму, коней забирай или дом.

— Сейчас ты должен слушать. Самые опасные дни впереди. Усилится кровотечение, начнётся жар, озноб, спутанность, резкая боль или дурной запах — посылай за мной сразу. У Егора следите за дыханием, цветом кожи, теплом и тем, как он берёт грудь.

Я обещал вернуться через несколько часов, затем утром. В спальне Наталья услышала сопение сына и слабо улыбнулась.

— Андрей плакал? Он всю жизнь говорит, что казаки этого не делают.

— В комнате было темно, я плохо разглядел. Сына он держал крепко.

— Значит, плакал. Спасибо тебе, Борис.

— Поблагодаришь, когда встанешь с постели. Сейчас отдыхай и слушай Устинью.

Во двор я вышел пустым и голодным. Дома оставались яйца, крупа и рыба, однако на готовку не хватало ни времени, ни сил. Пришлось идти в кабак возле торговой площади.

Хозяин увидел кровь на моих рукавах, молча принёс таз, затем поставил воду, хлеб, кашу и баранину. Новость о Коршуновых уже добралась сюда.

— Говорят, ты Наталье живот разрезал и живого младенца достал. Весь город уже шумит.

— Люди в Черкасске бегают быстрее лошадей. Сначала дай поесть, позже обсудим устройство младенцев.

Спор начался у длинного стола возле печи. Пятеро казаков говорили об отряде, отправленном к действующей армии. Худой чернобородый мужчина с перевязанной кистью повышал голос после каждой фразы.

— Четвёртый год наших гонят за тысячи вёрст пруссака рубить. Дон кто прикрывать будет? Петербург людей считает да новые бумаги шлёт.

— Присягу государыне давали, — ответил седой казак. — Война общая. Пруссак сюда не дошёл, потому его бьют там.

— Скоро писаря поставят возле каждого хутора. Землю перемерят, беглых вернут помещикам, нас в полки запишут. Потом станем разрешение спрашивать, когда на коня садиться.

Седой ударил кружкой по столу. Вино выплеснулось на доски.

— Порох откуда берёшь, свинец и жалованье? Из Петербурга. Когда крымцы приходят, государевы крепости держат переправы.

В спор включились соседние столы. Одни вспоминали старые вольности, выборную власть и право принимать беглых. Другие говорили о присяге, жалованье и общей войне. Вино быстро превращало доводы в оскорбления.

— Наши деды без столичных генералов жили, — крикнул молодой казак в синем зипуне. — Дон сам решал, с кем мириться и кого бить.

— Твои деды царское серебро брали. Саблю покажи, на ней государев орёл стоит.

— Орёл на железе холопом меня не делает. Саблю я службой заслужил.

— За такие слова в крепости быстро объяснят, кем ты стал. Караульные долго уговаривать не станут.

Молодой вскочил и перевернул лавку. Его товарищи поднялись следом. Сторонники Петербурга тоже встали, седой положил ладонь на рукоять сабли. Хозяина толкнули к стойке, кто-то отодвинул полу кафтана.

Я перестал есть и оценил расстояние до двери. На поясе висела сабля, которой я владел после одного урока. Если клинки выйдут из ножен, пациентов станет много, а чистого полотна у меня почти не осталось.

— Договорите без железа. Сегодня я уже зашил достаточно людей.

Чернобородый повернулся ко мне. Вино и злость блестели у него в глазах.

— Ты немец, в наши дела не лезь. Лечи животы и радуйся, что тебя на Дону терпят.

— Я радуюсь воде и каше. Ещё хочу доесть мясо без чужой крови в тарелке.

Несколько человек засмеялись, напряжение ослабло. Молодой в синем тут же толкнул седого. Тот ударил его в лицо. Столы сдвинулись, казаки сцепились, в руке одного показался длинный нож.

Я поднялся и отбросил лавку, освобождая место. Саблю оставил в ножнах: в тесной комнате она скорее разрубит соседа или хозяина. Пьяный с ножом уже тянулся к противнику.

Дверь распахнулась. Шестеро вооружённых казаков вошли и разошлись вдоль стен, перекрыв выходы. Последним появился высокий широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Богатый кафтан сидел строго, в правой руке он держал золотой пернач.