Мне требовалось увидеть всех до первой операции. Я начал от калитки и двигался вдоль стены, задерживаясь возле каждого человека меньше минуты. Сознание, дыхание, пульс, цвет кожи, источник крови. Рука скользила под кафтан, пальцы находили мокрую ткань, ухо прижималось к груди через свёрнутое полотно.
Четверых внесли в дом. Казак с ранением груди захлёбывался каждым вдохом. У второго кисть превратилась в кровавую массу. Третий лежал после удара саблей по голове и отвечал только на сильную боль. Четвёртый побелел после ранения под коленом, кровь уже пропитала две повязки и останавливаться не собиралась.
— С этих начнём, — приказал я. — Остальных проверяем каждую четверть часа. Худо станет или перестанет отвечать — то сразу меня кличте.
Устинья оглядела двор и нахмурилась. Запомнить мои распоряжения для семнадцати человек не смог бы и опытный госпитальный писарь.
— Через четверть часа я половину имён забуду. Степан тоже считать умеет только кружки.
— Зато буквы знает.
Я велел принести тонкие дощечки, оставшиеся после починки крыши. Степан расколол их топориком на продолговатые плашки, Кондратов подмастерье просверлил возле края отверстия, Устинья нарезала тесёмки.
На каждой дощечке углём появлялись имя, станица, характер ранения и оказанная помощь. Время отмечали по четвертям песочных часов, которые Коршунов забрал у знакомого приказного. Условные знаки различали три группы: крест получали нуждавшиеся в немедленной помощи, две черты — способные подождать, круг — легкораненые. После опия рядом с именем ставили крупную букву и число отмеренных капель. Система вышла грубоватой, зато работала.
Я оставил Устинью распоряжаться двором и вошёл к самому тяжёлому. Двое казаков уже перенесли его ближе к окну.
Казака звали Саввой Медведевым. Ему было около двадцати пяти. Пуля вошла слева возле четвёртого ребра, ударила в кость и раскололась. Основная часть вышла сбоку вместе с куском плоти. Я закрыл отверстие промасленным полотном и снова выслушал лёгкие. Слева дыхание проходило хуже, однако сохранялось во всех отделах. Шея не раздувалась, сердце не смещалось, кожа после закрытия раны немного порозовела. Воздух попадал в плевральную полость, крови внутри пока собралось немного.
— Савва, слышишь меня?
— Слышу. Только далеко стоишь.
— Сейчас стану ближе. Пулю вытащить придётся.
— Вытаскивай. Она мне без надобности.
Он попытался усмехнуться и закашлялся. На губах выступила кровь.
Я отмерил опийную настойку сам и записал дозу на дощечке. Больше нескольких капель давать было опасно: дыхание уже страдало. Савве вложили между зубами свёрнутый ремень, руки и ноги удерживали трое казаков.
В комнате стояли Степан и молодой подмастерье Кондрата по имени Митька. Мейер лежал мёртвым второй день, Максим умер в соседнем доме, Фёдор прощался с отцом. Помощников приходилось готовить во время самой операции.
— Митька, свечу держишь над моим плечом. В рану не лезешь, даже если кровь брызнет. Степан убирает кровь полотном и подаёт только тот инструмент, который назову.
— Я уже помогал с Гаврилой, — напомнил Степан.
Первый костный обломок вышел щипцами легко. Второй держался за надкостницу, его пришлось отделить ножом. После этого кровь пошла сильнее. Я пережал сосуд, перевязал его и осторожно ввёл палец вдоль раневого канала.
Свинец нашёлся глубже. Твёрдый неровный край лежал между повреждённым ребром и лёгким. Каждый вдох Саввы толкал ткань к моему пальцу.
Перед глазами на мгновение возникла другая операционная. Белый свет ламп, ровный писк монитора, худое тело десятилетней девочки и металлический осколок, застрявший между лёгким и сердечной сумкой. Тогда вокруг стояла подготовленная бригада, давление удерживали лекарства, а одно движение измерялось миллиметрами. Сейчас ситуация была иной, но задача сохранялась.
Я ввёл узкий зонд, нащупал положение фрагмента и провёл вдоль него тонкие щипцы. Захватить с первого раза не получилось. Свинец повернулся, Савва дёрнулся и закричал сквозь ремень.
— Держите плечи! Свечу ниже!
Вторая попытка дала хороший захват. Я медленно потянул щипцы наружу. Фрагмент зацепился за край ребра. Пришлось немного изменить угол, подвести плоский крючок и освободить зубчатый край.
Кусок свинца вышел вместе со сгустком крови и упал в миску. Размером он оказался с ноготь, сплющенный и острый с одной стороны.
Почти сразу из глубины ударила алая кровь. Миска быстро наполнилась.
Я прижал источник пальцем, попросил зажим и несколько долгих мгновений искал повреждённый сосуд. Он проходил вдоль нижнего края ребра. Зажим сомкнулся, под него легла нить. Кровотечение ослабло.
Лёгкое расправлялось. Через раневой канал продолжал выходить воздух, поэтому зашивать всё наглухо было нельзя. Я оставил короткий дренаж из гусиной трубки, вывел его через нижний край, сблизил мышцы редкими швами и наложил герметичную повязку из промасленного полотна. Трубку прикрыл отдельным клапаном, который выпускал воздух наружу и прижимался на вдохе.
Савва дышал часто, но уже глубже. Розовая пена на губах больше не появлялась. Пульс оставался слабым и быстрым.
— Я ещё живой? — спросил он, когда ремень вынули.
— Пока живой. Пулю не отдам, даже не проси, мой трофей законный.
И дальше всё пошло длинной очередью, в которой я перестал различать, что происходит. Казаку с раздробленной кистью было сложнее всего. Никогда не любил ампутацию, а особенно в таких условиях, но делать нечего, а значит, нужно работать.
Сначала я думал её отнять, но решил, что однорукому казаку будет худо, отчего присмотрелся лучше. Мизинец и безымянный точно не спасти, но вот с остальными можно попытаться.
— Держись, Игнат, попытаюсь тебе хоть часть пальцев сохранить.
Казак ничего не успел сказать и лишь закричал до хрипоты, даже несмотря на опий. Пила прошла через основание пястных костей, отнимая гарантированно мёртвые пальцы, а культю сформировал так, чтобы оставшиеся пальцы не сильно потеряли в подвижности.
Работа продолжалась до темноты. Песочные часы переворачивали десятки раз. Дощечки покрывались новыми значками: сменена повязка, дано питьё, проверен пульс, опий запрещён, требуется повторный осмотр.
Система уже спасла одного человека. Родственница Игната принесла ему кружку вина с настойкой, решив облегчить боль. Устинья увидела букву на дощечке и отобрала питьё раньше, чем он сделал глоток. Другая отметка показала, что раненого в бедро давно не проверяли. Когда к нему подошли, повязка снова промокла, а кожа начала холодеть. Перевязанный сосуд соскользнул, и его успели перехватить до большой кровопотери.
К ночи во дворе осталось двенадцать человек. Легкораненых разобрали по домам с письменными указаниями. Двоих перенесли к родственникам неподалёку, четверых я оставил внутри, остальных — под навесом.
Фёдор пришёл после захода солнца. Он сменил окровавленную рубаху, умылся и держался прямо. Повреждённое плечо распухло, повязка присохла к коже.
— Садись, — приказал я. — Сегодня ты последний.
— Сначала скажи, сколько умерло.
— После ворот никто. Этого достаточно будет.
Фёдор сел на табурет. Я размочил повязку, промыл рану и убедился, что пуля прошла по касательной. Воспаление уже начиналось, зато гноя в глубине пока не было.
— Отец лежит дома, — произнёс он, пока я работал. — Мать велела позвать тебя, когда закончишь. Хочет спросить про последние минуты.
— Приду сейчас.
— Сначала руки вымой и поешь. Она ждать умеет.
Я хотел сказать, что голода не чувствую, но в животе свело от запаха хлеба. Устинья поставила передо мной миску каши и осталась рядом, пока я не съел половину.
Дом Грековых встретил тишиной. Плач закончился, родственники говорили шёпотом. Максим лежал в большой горнице на широкой лавке. Его обмыли, переодели в чистую рубаху и тёмный казачий кафтан. Сабля покоилась рядом, шапку положили у ног.
У изголовья сидела его жена. Я прежде видел её лишь мельком во дворе: полная седая женщина, которая редко вмешивалась в разговоры мужа. Теперь Прасковья Григорьевна смотрела прямо и спокойно, почти не выражая эмоций, окружённая многочисленными родственниками.
