— Федя рассказал, — сказала она. — Максим сам тебя остановил.

— Остановил. Рана была смертельной в наших условиях. Пуля повредила что-то крупное в животе, скорее всего печень. Он потерял много крови по дороге.

— Он долго мучился?

— Боль была сильной, но он до последнего в сознании был. Сильный казак.

Прасковья Григорьевна опустила взгляд на мужа. Её пальцы медленно разгладили складку на рукаве его рубахи.

— Тебя винил?

— Меня он винил только в упрямстве.

Уголок её рта дрогнул. На улыбку этого движения не хватило.

— Значит, ушёл в добром уме. Сам таким был всю жизнь, а другим не прощал.

Она взяла Максима за руку. Я стоял рядом и снова перебирал последние минуты. Наверняка я мог сделать многое, но чем дольше думал, тем больше понимал, что без переливания крови он умер уже на берегу.

— Он довёз людей домой, — продолжила Прасковья Григорьевна. — Так и запомни, иначе сама тебя коромыслом погоню из города.

Тело вынесли из дома на отдельной открытой повозке. Сверху положили тёмный кафтан, который Максим надевал на войсковые советы. Сабля лежала на груди, рядом с ней поставили шапку. Впереди шли сыновья и родственники, следом — казаки из его отряда. За ними несли погибших у пристани.

Город встречал процессию молча. Возле домов стояли женщины с детьми, старики крестились, казаки снимали шапки. Вчера тех же людей встречали криками победы. Теперь никто не называл поход удачным.

Я шёл рядом с Фёдором. После бессонной ночи голова болела сильнее, собственная повязка тянула кожу, ноги иногда теряли уверенность. Во дворе за ранеными остались Устинья и Степан. Каждая дощечка содержала мои распоряжения, поэтому впервые за сутки я мог отойти, не оставляя после себя полную слепоту.

После отпевания Степан Данилович Ефремов вышел перед людьми. На нём был парадный кафтан, рядом стояли войсковые старшины. Поздеева среди них я не увидел.

Атаман снял шапку и долго смотрел на гроб. Войсковые старшины за его спиной тоже стояли с непокрытыми головами.

— Максим Фёдорович Греков прожил жизнь, за которую казака помнят дольше одного поколения, — начал он. — Ходил против крымца и турка, водил людей в степь, судил споры, держал слово перед товарищем и перед государевой службой. — Атаман обвёл взглядом толпу. — Он погиб в дни, когда нас пытались столкнуть друг с другом. Одни поднимали оружие против своих, другие прикрывали измену разговорами о казачьей воле. Максим показал настоящую волю. Она живёт в обязанности отвечать за землю, семью и тех, кто стоит рядом. Вольный казак не прячется за чужой спиной и не травит гостей из одной кружки. Пусть сыновья помнят отца, Войско — верного казака, а враги — человека, который и после смертельного выстрела разрушил их замысел. Прощай, Максим Фёдорович. Земля тебе пухом и память долгая твоему делу.

Гроб опустили в землю рядом с другими погибшими. Фёдор бросил первую горсть, за ним подошли братья. Когда настала моя очередь, сухая земля глухо ударила по крышке.

Вернувшись домой, я осмотрел всех раненых. Савва встретил меня хриплой руганью, потому что Степан заставлял его кашлять по расписанию. Дыхание слева сохранялось, повязка не раздувалась. У Игната пальцы оставались тёплыми. Рана бедра не кровила. За одну ночь порядок на дощечках превратился для помощников в привычку.

Ближе к вечеру за мной пришёл казак Ефремова. Атаман собирался начать официальный допрос пленных.

Пленных держали в караульном доме возле войсковой канцелярии. Окна закрыли ставнями, у дверей стояли люди атамана. Пятерых посадили отдельно, чтобы они не могли договориться. Раненым сменили повязки, еду и воду передавали через караул.

Допрос шёл в небольшой комнате. За столом сидели Ефремов, войсковой писарь и двое старшин. Коршунов с Фёдором стояли у стены. На столе лежали оружие из лагеря, турецкие монеты, печати и обгоревшие остатки бумаг.

Первого пленного ввели со связанными руками. На пристани он получил сабельный порез плеча, но держался уверенно.

— Кто собрал людей? — спросил Ефремов.

— Андрей Птахин.

— Кто приказал убить майора Озерова?

— Про майора ничего не знаю.

— Михаила Поздеева у пристани видел?

— Не видел. Лекарь после ударов головой многих узнаёт.

Второй повторил ту же историю почти теми же словами. Птахин обещал деньги за охрану груза. Птахин приказал задержать погоню. Птахин говорил, что государев майор мешает Войску. О Михаиле Поздееве никто якобы не слышал.

Пятого пленного, самого спокойного, я запомнил ещё у струга. Он отвечал медленно, иногда поправлял других и ни разу не попросил пощады.

— Птахин мёртв, — сказал Ефремов. — Мёртвому удобно отдавать каждый приказ.

— Живой предводитель лучше платит, — ответил казак. — Нам другой без надобности.

После пленных настала моя очередь. Писарь развернул новый лист и приготовил перо.

Писарь записал нападение в доме, побег Птахина, лесную засаду и лагерь у воды. Я повторил каждое слово Поздеева, которое сохранилось в памяти: признание в смерти Озерова, разговор о будущем Дона, приказ готовить казнь и отход к пристани.

— Кто слышал ваш разговор? — спросил один из старшин.

— Люди Поздеева. Сейчас они называют Птахина.

— Бумага с подписью нашлась?

— Бумаги сожгли.

— Самого Михаила Семёновича после боя кто видел?

— Я видел до начала перестрелки.

Старшина откинулся к стене, а Ефремов определённо не выражал ко мне доверия.

— Поздеев из Черкасска уехал за день до вашего возвращения. Передал, что отправился собирать людей по дальним станицам. Дом пуст, слуги говорят разное. Я разослал дозоры и приказы задержать его.

— Значит, вы мне верите.

— Верю, что ты говорил с человеком, которого счёл Поздеевым. Верю, что Птахин работал с кем-то из старшин. Для войскового суда этого мало.

— Он знал про смерть Озерова и нападение на хутор.

— Без доказательств это просто слова и не больше.

В комнате стало тихо. Я снова оказался перед тем же тупиком. Птахин умер, убийца из моего дома исчез, бумаги сгорели, пленные держались за заученную историю. Поздеев получил время и мог собрать сторонников далеко от Черкасска.

Допрос продолжался до темноты. Ефремов задавал одни вопросы в разном порядке, сталкивал ответы, обещал сохранить жизнь тому, кто заговорит первым. Пленные путались в количестве оружия и времени прибытия, однако в главном оставались едины — командовал Птахин.

Когда последнего увели, атаман приказал усилить караул и допускать к пленным только трёх названных людей. Мне разрешили осматривать раненых утром и вечером под надзором.

Я уже собирался уходить, когда возле двери появился молодой караульный. Он остановился на пороге и попросил разрешения обратиться к атаману.

— Борис Петрович, один из них к вам просится. Говорит, правду расскажет только лекарю.

Ефремов сразу поднял голову. Усталость исчезла из его взгляда.

— Кто именно просится?

— Тот, что возле струга спокойно сидел. Тимофеем Крамным назвался.

— Почему мне не говорит?

— Боится. Сказал, до утра не доживёт, если при всех рот откроет.

Коршунов тихо выругался. Ефремов велел привести пленного в комнату, но караульный покачал головой.

— Он встать не может. Едва говорит.

Мы пошли все вместе. Караульный повёл нас по узкому проходу к дальней камере.

Тимофея держали в дальней камере. Возле двери стояли двое казаков, третий сидел на табурете внутри. Пленный лежал на соломе, повернув голову к стене. Рядом стояла пустая кружка.

Я увидел его дыхание и сразу ускорил шаг. Остальные признаки можно было проверять позже.

Грудь поднималась редко, между вдохами проходили долгие паузы. Кожа побледнела, губы посинели. На оклик он открыл глаза, зрачки оказались сужены до точек.

— Тимофей, слышишь меня?

Его губы шевельнулись. Звука не вышло.

Я проверил пульс. Сердце билось медленно и слабо. Пленный терял сознание, дыхание становилось всё мельче.