— Его убили? — спросил Фёдор.

— Видимой причины смерти нет. Мог упасть пьяным и захлебнуться. Мог умереть раньше. Тело нужно отвезти в госпиталь и осмотреть ещё раз.

— Он выпивал, — громко сообщил старик из толпы. — Вчера с Петькой Пшеничным кувшин брали.

Сразу нашлись люди, готовые вспомнить каждую чарку, выпитую Гаврилой за последний год. Для них дело уже разрешилось: молодой казак напился, пошёл за водой, перегнулся через сруб и упал.

Я посмотрел на ведро возле ног. Если Гаврила пришёл за водой, рядом должен был остаться коромысло или собственная бадья. Ничего похожего не лежало. Впрочем, за ночь предметы могли унести.

— Из этого колодца воду больше не брать, — приказал я. — Ни для питья, ни для каши. Поставьте караул и закройте сруб досками.

— Из-за одного мертвеца всю воду вычерпать хотите? — возмутилась женщина с двумя вёдрами.

— Хотите напоить детей водой, в которой несколько часов лежало тело?

Она отступила. Фёдор выбрал двух казаков и поставил у колодца. Я попросил взять чистую посуду, зачерпнуть воду с поверхности и со дна, затем доставить оба образца в госпиталь. Толпа расходилась медленно. Молодую вдову увели соседки. Тело Гаврилы положили на снятую с петель дверь.

До полудня я успел провести повторный осмотр. Вскрывать Гаврилу без разрешения Ефремова и Карташева не стал. На коже не появилось новых следов, во рту и на одежде сохранялся запах вина. Смерть могла оказаться несчастным случаем. Меня тревожило другое: человек попал в колодец без ведра, а вокруг сруба никто не заметил следов борьбы.

Первую больную привели, когда я менял дренаж Трофиму Елисееву. Женщина согнулась, прижимая руки к животу. За ней вошла дочь с тазом. В сенях женщину снова вырвало.

— С утра началось, — сказала девушка. — Живот режет, вода из неё выходит.

— Из колодца с утопленником пили?

— Господь с вами! Мы на соседней улице воду берём. После вашего приказа к тому колодцу не подходили. Нет ни у кого желания на штыки нарываться.

У больной был частый пульс, сухой язык и сильная жажда. Живот болел схватками, твёрдого напряжения под рукой не чувствовалось. Крови в испражнениях пока не было.

Я велел перенести её в пустой шатёр во дворе. Через несколько минут привели двух братьев с такими же жалобами. Потом прибежал посыльный с Рыбной улицы: в одном доме слегли сразу пятеро, включая троих детей.

К часу дня больных стало четырнадцать. Одни только жаловались на боль, другие уже не могли отойти от ведра. Рвота началась у половины. Все уверяли, что приказ исполнили и из закрытого колодца воду не брали.

Сначала я им не поверил. Вода требовалась каждому дому, а до соседнего колодца приходилось идти лишние две улицы. Запрет лекаря легко нарушить, если никто не видит. Затем Степан записал места, откуда приходили больные. Они жили в разных концах Черкасска и пользовались четырьмя общими колодцами.

— Покажи список, — потребовал я.

Он развернул лист. Первый колодец находился возле рынка, второй у Рыбной улицы, третий рядом с церковным двором, четвёртый ближе к пристани. Между ними было слишком большое расстояние для одной случайной грязи.

— У кого вода со всех этих колодцев?

— Пока только с того, где нашли Гаврилу.

— Отправь людей. С каждого взять по две кружки: сверху и после нескольких оборотов ворота. Посуду перед набором обдать кипятком. Подписать углём, откуда образец. Пусть проверят все общие колодцы, солдатский и несколько дворовых.

Драгун у двери преградил Степану дорогу.

— Господин Карташев приказал никого не выпускать с поручениями Сверидова без его ведома.

— Тогда беги к Карташеву сам, — сказал я. — Передай, что в городе началось массовое отравление водой. Пока вы проверяете моё право отдавать приказ, люди продолжают пить.

Караульный выругался и отправил напарника. Через четверть часа приехали Карташев и Шульц. Обер-аудитор выслушал меня, посмотрел список больных и распорядился выделить солдат для сбора воды. К каждому солдату Ефремов добавил казака. Ни одна сторона уже не доверяла другой настолько, чтобы позволить ей ходить по городу в одиночку.

Шульц осмотрел больных и пришёл к тому же выводу.

— Пища у них разная, — сказал он. — Вино тоже. Общей остаётся вода.

— Воду могли испортить намеренно.

— Чем именно?

— Пока неизвестно. Если это яд, то мы обнаружим что-то схожее. Если в колодцы попали нечистоты, глазами причину не увидим. Последствия уже видны.

Первые образцы принесли в глиняных кружках, затянутых полотном. Я выставил их на стол у окна. Вода из колодца возле солдатского расположения оставалась прозрачной, почти без запаха. Такой же оказалась вода из двух закрытых дворов. В четырёх общих колодцах плавали мелкие тёмные частицы. После отстаивания на дне появился сероватый осадок. Запах был слабым, с гнилью, и становился заметнее после нагревания.

К вечеру проверили семь общих колодцев. Чистым оказался один, стоявший возле дома вдовы сотника и закрытый тяжёлой крышкой. Вода у солдат тоже не вызывала подозрений. Пять городских источников были испорчены, шестой ещё проверяли.

Узнать об этом успели раньше, чем Карташев приказал молчать. Родственники больных разнесли весть по улицам. Кто-то добавил, что солдаты заранее заперли свой колодец и не дают казакам воду. Через полчаса к их расположению пошла толпа.

Гул услышали даже в госпитале. Я вышел во двор. По улице двигались мужчины и женщины с вёдрами, коромыслами, бочонками. Но волновали меня не они. Меня беспокоил блеск сабель в солнечных лучах. Пока что их было не так много, а те вооружённые казаки, что шагали среди толпы, старались держать оружие в ножнах, а пистоли в кобурах.

— Куда собрались? — крикнул я.

— За чистой водой! — ответили из толпы. — Царские себе колодец сохранили, наших травят!

Мои драгуны переглянулись. Один потребовал вернуться в дом.

— Если они дойдут до караула, раненых станет больше. Ведите к Карташеву.

Мы догнали людей возле площади. Впереди уже показалась ограда, за которой стояли повозки Озерова и палатки прибывшего конвоя. Солдаты успели построиться в две шеренги. Первая опустила ружья, и на уровне груди блеснули штыки.

Толпа остановилась в двадцати шагах. Задние продолжали напирать, не видя оружия. Кто-то бросил пустое ведро через головы. Оно ударилось о землю перед солдатами.

— Разойтись! — приказал офицер. — Ещё шаг, и применим оружие!

— Воду отдайте! — крикнул казак в расстёгнутом кафтане. — Наши дети животами маются, а вы за штыками прячетесь!

Офицер поднял руку. Солдаты взвели курки, и я понял, что эта ситуация слишком сильно накалилась. Один взгляд солдат намекал о том, что ещё чуть-чуть — и раздастся первый залп, что окрасит землю в красный. И если дать этому залпу случиться, то шансов на сохранение мира внутри у меня просто не останется.

— Солдаты! — рявкнул я, вобрав в голос все командирские нотки, что только у меня были. — Опустить оружие!

К моему удивлению, некоторые из них послушались совершенно рефлекторно. Стволы опустились вниз, и вот уже штыки смотрели не в грудь собравшейся толпе, а куда как ниже. Но стоило офицеру осознать себя и рявкнуть на подчинённых, как ружья вновь поднялись.

— Отойдите, Сверидов, — ответил офицер. — Они вошли в расположение воинской команды.

— Пока ещё не вошли. Выстрелите, и весь Черкасск окажется здесь.

Со стороны площади подоспел Карташев. Рядом ехал Ефремов, за ним двигались казаки атаманского караула. Войсковой атаман спрыгнул с коня и прошёл вдоль толпы. Крики начали стихать.

— Кто повёл людей на солдат? — спросил он.

Ответа не последовало. Каждый пришёл сам, зато слух направил всех в одно место.

— Вода у них есть! — выкрикнула женщина. — Наши колодцы отравили, их колодец цел!

— Потому что возле него всю ночь стоял часовой, — сказал я. — Частные колодцы с крышками тоже остались чистыми. Тот, кто портил воду, выбирал места, куда мог подойти без помех.