Содержимое мешков явно собирали возле больных. Требуха помогла воде протухнуть и скрыла настоящую причину. Шульц посмотрел во двор, где женщины полоскали полотна в корыте с горячей водой, и пришёл к тому же выводу: отравители хотели поднять толпу и направить её на солдат.

Чистый колодец гарнизона подтверждал этот замысел. Дальше болезнь вышла из-под контроля. Люди Поздеева могли не понимать, насколько быстро хворь переходит через руки. Сохранялась и худшая возможность: они всё понимали и рассчитывали на большее.

На последней мысли я задержался. Перед глазами снова возникло тело Гаврилы Нечаева. Его бросили в первый колодец, чтобы собрать толпу и направить людей к остальным источникам. Мы осмотрели кожу, рот, кости. Внутрь я так и не заглянул.

Я спросил, где похоронили Гаврилу. Вдова забрала тело после полудня, а Ефремов разрешил похороны за городом.

— Его нужно выкопать и осмотреть кишечник.

Шульц отодвинул листы. Вскрытие казака после христианского погребения могло привести к новой толпе. Труп пролежал в воде, затем несколько часов на воздухе, поэтому лекарь сомневался, что мы найдём что-либо полезное.

Я напомнил про отсутствие ведра, запах вина и целую кожу. Гаврилу могли выбрать из-за пьянства, однако теперь у нас имелись две волны одной болезни и мешки с заражённой грязью. Ночной осмотр давал шанс установить причину. Присутствие Шульца превращало мои наблюдения в свидетельство двух лекарей, что имело значение для Карташева.

Он долго молчал. Из соседнего куреня позвали к больному с судорогами. Мы вместе поднялись, вернулись к работе и больше часа не касались Гаврилы. Решение Шульц принял уже после обхода.

— Только при письменном распоряжении обер-аудитора, — произнёс он. — Могилу вскроют его солдаты. После осмотра всё обработаем и сразу закопаем.

— На эти условия я согласен.

Карташев выслушал нас без удовольствия. Он потребовал изложить причины на бумаге, вызвал Ефремова и полчаса спорил с ним за закрытой дверью. Атаман вышел первым.

— Если родня узнает, скажу, что это нужно для поиска убийц, — предупредил он. — Назовёшь казака заразной падалью, сам от народа отбиваться будешь.

— Мне достаточно тела и двух часов.

— Получишь один. До рассвета могила должна выглядеть прежней.

После полуночи мы выехали за город. С нами отправились Фёдор, четверо драгун и два казака, знавшие место. Лопаты обернули мешковиной, чтобы железо не звенело о камни. Фонари зажгли уже за последними дворами.

Свежую могилу нашли быстро. Земля ещё не успела осесть, венок лежал поверх рыхлого холма. Казаки сняли его и принялись копать. Никто не разговаривал. Через четверть часа лопата ударила в крышку.

Гроб подняли верёвками и поставили возле ямы. Шульц снова попытался остановить меня.

— Последний раз спрашиваю: вы уверены, что осмотр даст больше слухов и догадок?

— Уверенности нет. Поэтому мы здесь.

Крышку открыли. Запах заставил одного драгуна отойти. Тело пролежало в земле меньше суток, разложение только начиналось. Мы закрыли лица сложенным полотном, обмыли руки уксусом и надели поверх одежды длинные рубахи. Инструменты я принёс в отдельном свёртке. После работы им предстояло долгое кипячение.

Сначала я снова осмотрел голову и грудь. Свежих повреждений не появилось. Затем вскрыл грудную клетку. В дыхательных путях оказалось мало пены, лёгкие не выглядели тяжёлыми и переполненными водой. Этого было мало для уверенного вывода, однако смерть от обычного утопления становилась сомнительной.

Главное обнаружилось в животе.

Кишечник был раздут и заполнен мутной жидкостью. В нескольких участках слизистая покраснела, на ней проступили тёмные кровоизлияния. Содержимое почти не походило на переваренную пищу. Такой человек перед смертью должен был страдать от тяжёлого поноса, даже если болезнь развивалась всего несколько часов.

Шульц наклонился ближе, удерживая фонарь.

— При жизни он уже был болен.

— И сильно обезвожен. Посмотрите на кровь в крупных сосудах и пустой мочевой пузырь.

— Это могло начаться после того, как он пил из испорченного колодца.

— Могло. Только тело нашли первым, а мешки уже лежали в других колодцах. Гаврила либо помогал их опускать и заразился, либо его заранее напоили той же дрянью.

Я осмотрел желудок. В нём оставалась жидкость с резким винным запахом и мелкими тёмными частицами. По виду они напоминали грязь из колодезных образцов. Установить совпадение без лаборатории я не мог. Для понимания замысла хватало и этого.

Гаврила нёс в себе огромное количество заразного содержимого. После смерти мышцы расслабились, вода проникла под одежду, всё из кишечника оказалось в колодце. Мешки портили остальные источники, тело усиливало первый и притягивало к нему весь город. Человек превратился в биологическую бомбу, хотя люди, устроившие это, такого выражения никогда не слышали.

Шульц выпрямился и отвёл фонарь.

— Они бросили в воду больного человека.

— Сначала заставили его сделать часть работы. Нужно узнать, где он был в последние сутки.

Мы закончили осмотр, промыли полость крепким уксусом и закрыли тело. Крышку вернули на место. Могилу засыпали, землю утрамбовали, сверху уложили венок. Казаки тщательно стерли следы возле холма.

До города мы ехали быстро. На первой улице я направил коня к дому Гаврилы. Фёдор попытался напомнить о разрешении Карташева, но я уже спешился у ворот.

В доме было темно. На стук никто не ответил. Я ударил кулаком сильнее.

— Дарья! Откройте! Это лекарь.

За дверью послышалось движение. Женский голос спросил, что случилось. Вместо ответа я снова ударил в створку. Засов наконец отодвинулся.

Вдова стояла перед нами в накинутом на плечи платке. Лицо опухло от слёз. Увидев солдат, она отшатнулась и потребовала оставить уже похороненного мужа в покое.

Дарья ответила на вопросы после того, как Фёдор назвал имя отца и пообещал, что её не обвиняют. Гаврила последний раз вернулся домой позавчера вечером. Жаловался на живот, винил тухлую рыбу и велел сжечь снятую во дворе рубаху. Жена пожалела хорошую вещь и спрятала её в сарае. Фёдор сразу отправил туда казака.

Главной находкой стали двенадцать рублей серебром. Таких денег у Гаврилы раньше не водилось. Муж объяснил, что Вобла помог ему найти лёгкую работу на одну ночь. На расспросы отвечал зло, выпил вина и снова ушёл. Воблу Дарья видела только издалека возле рыбных сараев: худой, высокий, светловолосый, с непривычно растянутыми словами.

Казак вернулся с рубахой, завёрнутой в рогожу. На ткани остались засохшие бурые пятна. Я приказал ничего не разворачивать в доме и передать свёрток людям Шульца для сожжения. Дарья смотрела на нас всё испуганнее.

— Гаврила людей отравил?

— Не сам, но руку к этому точно приложил.

Имя оказалось прозвищем, поэтому искать его по спискам было бесполезно. Фёдор разбудил людей у рыбных сараев. Один работник вспомнил светловолосого пришлого, снимавшего угол у вдовы на Пристанской улице. Другой назвал его Петром и сообщил, что за худобу казаки прозвали постояльца Воблой.

Степан перебрал листы новых больных. Пётр нашёлся в ближнем заразном доме. При поступлении он назвался Петром Рябовым, родни в Черкасске не указал. Его привели двое грузчиков, затем сразу ушли. Состояние отметили как тяжёлое.

Мы со Шульцем бросились через двор. В доме горели две свечи. Вобла лежал у стены, голова свесилась с подушки, губы покрылись сухой коркой. Помощница сказала, что за последний час он трижды потерял сознание и перестал пить.

Пульс едва прощупывался. Кожа была холодной, дыхание частым. Если он умрёт, вместе с ним исчезнет первый живой свидетель, способный связать отравление с людьми Поздеева.

— Подогреть раствор, — приказал я. — Принести чистые полотна. Шульц, держите его на боку.

Мы начали отпаивание по ложке. Первые порции Вобла выплюнул. Я растёр ему грудь, смочил губы и снова поднёс ложку. Он закашлялся, проглотил часть и открыл глаза. Взгляд оставался мутным.