С улицы донёсся стук в ворота. Поручик выглянул через бойницу, поговорил с кем-то и распорядился открыть проход.

Во двор внесли первых раненых. На носилках лежал молодой драгун с простреленным бедром. За ним двое казаков волокли товарища, державшего обе ладони на животе. Следом появился мальчишка с рассечённой головой, не узнававший собственного отца. За воротами ждали новые люди.

Ночной бой закончился для тех, кто ещё мог держать оружие. Для нас он только начинался. Я велел переносить тяжёлых в большую комнату, ходячих оставить во дворе и сразу разделить раненых в живот, грудь и конечности. Приказ пришлось повторить дважды. Казаки не желали лежать рядом с солдатами, солдаты хватались за ружья при каждом резком движении людей в чекменях. Тогда я сорвал со стены простыню, расстелил её на полу и объявил, что на одном краю будут умирать государевы люди, на другом — войсковые, если они продолжат спорить.

Это подействовало. Ружья отнесли к воротам, раненых уложили рядами. У драгуна пуля прошла навылет через наружную часть бедра, не задев кость и крупные сосуды. Я затампонировал отверстия и перешёл к казаку с животом. Клинок вошёл справа, ниже рёбер. На рубахе темнело содержимое кишечника. Шансы оставались ничтожными, но раненый смотрел на меня и просил позвать брата.

Я велел готовить стол. Пальцы не слушались. Когда я взял иглодержатель, металл дрогнул перед глазами. Заразные дома, могила Гаврилы, бой и операция Ефремова слились в одну длинную смену.

Шульц поймал меня за запястье.

— Отдайте инструмент.

— Я открою рану. Вы посмотрите кишечник.

— Вы сейчас промахнётесь мимо кожи.

Я вырвал руку, взял иглу и попытался провести нить через ушко. Конец ткнулся в металл, согнулся.

— У нас во дворе ещё люди.

— Поэтому вы уйдёте спать.

— Карл, вы один их не вытянете.

— Вместе с лекарем, который падает на стол, я потеряю больше. Сколько часов вы спали за трое суток?

Я не смог вспомнить. Шульц забрал иглодержатель, вложил его в руку помощника и подтолкнул меня к двери.

— Я проведу операцию. Ранения в конечности оставлю ученикам. Если потребуется ваше решение, вас разбудят.

— Здесь нет моих учеников.

— После последних дней их половина Черкасска. Для начала достаточно.

Я попытался осмотреть следующего раненого, сидевшего у стены. Пол качнулся, колени ослабли. Пришлось схватиться за дверной косяк. Шульц оказался рядом.

— Теперь вы пойдёте сами или мне приказать солдатам отнести вас?

Спор закончился. До дальней комнаты я всё равно не добрался. Опустился на ближайшую лавку в коридоре, собираясь посидеть несколько минут, и положил голову на свёрнутый кафтан.

Последним звуком стал скрежет передвигаемого стола. Я проснулся от собственного рывка. Несколько мгновений видел только потолок и солнечный прямоугольник на стене. Затем вспомнил раненых во дворе, казака с распоротым животом и дрожащую иглу.

Подняться удалось слишком быстро. В глазах потемнело, пришлось снова сесть. Лавка стояла там же, но меня успели укрыть тулупом, под голову положили мешок с тряпьём. В коридоре было тихо. За окном солнце поднялось выше крыш.

Я нашёл солдата у лестницы и спросил, сколько времени.

— К полудню идёт, господин лекарь.

— Какому полудню?

Часовой посмотрел на меня настороженно.

— Следующего дня. Вы почти сутки проспали.

Я оттолкнулся от стены и пошёл к большой комнате. За дверью обнаружились чистый пол, три занятых тюфяка и два пустых стола. Запах крови сменился уксусом и горячей водой. Молодой драгун спал, его нога была закреплена между досками. Казак с ранением живота лежал ближе к печи. Повязка закрывала ему половину туловища, дыхание оставалось слабым, однако он был жив.

Шульц сидел возле окна и писал в журнале. За прошедшие сутки он постарел на несколько лет: глаза покраснели, щёки ввалились, на подбородке проступила тёмная щетина.

— Почему меня не разбудили?

— Потому что я запретил.

— Сколько умерло?

Доктор отложил перо.

— Двоих принесли слишком поздно. У одного пуля вошла в череп, второй потерял кровь из бедренной артерии ещё на улице. Казак с ранением груди умер во время операции. Ещё один не проснулся к утру после удара по голове. Остальных удержали.

Четверых не стало, пока я спал. Я смотрел на пустые места у стены и пытался решить, мог ли изменить хотя бы один исход. Пуля в череп и перерезанная бедренная артерия не оставляли надежды. Что случилось в груди третьего, теперь уже не узнать.

— Казаку с животом вы зашили кишку?

— Разрез оказался один. Я всё сделал.

За сутки Шульц провёл большую часть операций, проверил заразные дома и записал назначения. Впервые с начала хвори я мог исчезнуть почти на день, и работа не остановилась.

Я осмотрел троих оставшихся. Драгун двигал стопой и чувствовал пальцы. Живот раненого казака пока оставался мягким, жар ещё не начался. Третьему Шульц соединил рассечённое сухожилие и оставил рану открытой для оттока. Здесь я бы сделал почти то же самое.

Во дворе ждали пятеро ходячих. Им требовались смена повязок, удаление щепок и швы на неглубоких порезах. Я успел обработать плечо, рассечённую ладонь и рваную рану на щеке. За четвёртого взялся Шульц.

— Вас требует господин Карташев, — сообщил он. — Уже второй раз присылал солдата.

— Пусть подождёт. У этого человека в ноге обломок дерева.

— Обломок достану я. Если чиновник пришлёт третьего, тот унесёт вас вместе со стулом.

Пришлось отдать щипцы. Перед уходом я проверил Поздеева.

Пленник лежал на тюфяке возле стены. Ноги стягивала короткая цепь, руки были связаны спереди, чтобы он мог пить. В комнате сидели двое солдат и казак Ефремова. За сутки бывший старшина пришёл в сознание. Зрачки оставались расширенными, губы пересохли, пульс бился чаще нормы. Белена ещё не вышла полностью. На запястьях появились кровавые полосы: после пробуждения он долго рвался из верёвок.

— Голова кружится? — спросил я.

Поздеев отвернулся.

— Воду удерживаете? Рвота была?

— Ты лучше спрашивай, сколько проживёшь после суда.

Голос звучал хрипло, речь оставалась ясной. Я оттянул нижнее веко, проверил язык и живот. Признаков смертельного отравления уже не было. На подоконнике стояла миска с кашей, к ней он почти не притронулся.

— Кормить понемногу, воду давать часто, — сказал я караульным. — После еды осматривать рот и руки. Ложку, кружку и миску сразу уносить. Одного с ним не оставлять.

Поздеев тихо рассмеялся.

— Боишься, что помру раньше твоей столицы?

Я остановился у двери.

— Боюсь, что вы снова лишите ответов людей, которых успели похоронить. На этот раз у вас не получится.

Карташев занял небольшую комнату на втором этаже. Простреленные ставни там уже сняли, стекло заменили промасленной бумагой. За столом сидел Ефремов. На нём была чистая рубаха, правая рука лежала в перевязи. Атаман выглядел немного лучше, хотя до лица здорового человека ему оставалось далеко. Перед ним стояла кружка чая и тарелка с сухарями.

Сам чиновник пил чай из чашки Озерова. Рядом лежали моя тетрадь, журнал назначений и пачка листов под красной лентой.

— Садитесь, Борис Вацлавович, — предложил Карташев. — Мы уже опасались, что доктор Шульц перестарался и усыпил вас той же смесью.

— Я обошёлся без белены.

Ефремов указал на свободный стул.

— Садись, пражанин.

Я подчинился. Карташев подвинул ко мне тетрадь.

— Прежде всего закрываем прежний вопрос. Запись о выдаче опийного состава признана поддельной. Исполнителя мы пока не установили, причастность людей Поздеева будет проверяться отдельно. Показания доктора Шульца, больных и жителей Черкасска подтверждают, что вы обладаете лекарскими знаниями и использовали их для помощи. Все подозрения с вас сняты.

После недель под охраной слова прозвучали удивительно просто. Я открыл тетрадь. Между страницами сохранились записи, лист с поддельным назначением лежал отдельно в бумагах Карташева. Корешок возле вырванного места пометили печатью.