Хутор состоял из нескольких строений. Жители при виде войска ушли в камыши вместе с женщинами и детьми, оставив двух стариков присматривать за домами. Частокол окружал строения неровным кольцом и доходил человеку разве что до груди. Для защиты от случайных татей хватит, но супротив решительного отряда требовались люди, оружие и время, а из трёх условий у меня было только последнее.

Охраной командовал хорунжий Андрей Сыч. Вместе с ним остались семеро казаков, двое из которых выглядели моложе моей сабли. У каждого имелось ружьё, запас пороха и холодное оружие.

Я снова осмотрел раненых. Казака со сломанной голенью звали Матвей Кочет, после наложения шины он смог сесть и потребовал ружьё, которое ему и выдали. Простреленное плечо у Семёна Бурого двигалось плохо, зато одной рукой он уверенно держал пистоль.

Казака со стрелой звали Пахом. Кровотечение остановилось, пальцы ноги оставались тёплыми и чувствительными. Он тоже мог стрелять лёжа. Двое казаков с лёгкими порезами после перевязки вернулись в строй и ушли вместе с сотней. На хуторе осталось трое раненых, поэтому подсчёт Сыча сходился.

— Значит, одиннадцать ружей, — подсчитал Сыч. — Двое стариков ещё пищали принесут. Если кто сунется, встретим плотно.

— Сначала проверим частокол и заткнём всё, где пролезть можно, — парировал я. — Потом разнесём воду по дворам, подготовим заряды и выберем запасные позиции для стрельбы.

Хорунжий прищурился. Моя белая повязка нравилась ему ещё меньше моих распоряжений.

— Ты ранеными командуй, лекарь. За ограду я отвечаю.

— Тогда отвечайте. Начните с западной стороны, где между брёвнами проходит человек. После этого поставьте часового на крышу амбара и запретите разводить огни после заката — под светом нас вмиг стрелами нашпигуют.

Он хотел возразить, но посмотрел на щель и передумал. До вечера мы заложили слабые места досками, брёвнами и мешками с землёй. Возле ворот поставили корыто с водой, по дворам разнесли вёдра, а из амбара перетащили две бочки к внутренней стене.

Я разделил защитников на три группы. Четверо держали ворота и южную сторону, трое смотрели на запад, оставшиеся прикрывали север и восток. Раненые получили места возле подготовленных бойниц, где можно было стрелять сидя или лёжа.

Запасные заряды разложили по сухим мискам. Два мальчишки должны были носить воду, пули и заряженные ружья. Я оставил за собой участок возле амбара, откуда видел колодец, ворота и большую часть двора.

— Разбойники ещё в степи, зато пражанин уже похоронил нас по местам, — проворчал Сыч.

— Если они не придут, утром посмеётесь. Если придут, времени на устройство обороны уже не дадут.

Солнце опускалось медленно. В степи не появилось ни одного всадника, от войска тоже никто не вернулся. После темноты Сыч поднял на крышу второго часового.

Я поел сухарей, запил водой и проверил повязки. Матвей Кочет уснул, Пахом лежал с открытыми глазами и прислушивался к каждому шороху за частоколом.

Около полуночи на юге появился огонь. Сначала одна красная точка, затем вторая и третья. Они двигались вдоль горизонта, разделялись и снова сходились. Часовой тихо свистнул. Люди заняли места, ружейные полки прикрыли от ночной сырости, ворота подпёрли вторым брусом. Оба старика перекрестились и зарядили длинные пищали.

Я поднялся на амбар. В темноте различались всадники с факелами. Их было много, гораздо больше восьми человек, которые могли отстать от основной ватаги.

— Не наши, — сказал Сыч рядом. — Казаки огнями себя ночью не показывают.

— Ждём, пока подойдут на верный выстрел. По отдельным всадникам порох не тратить.

Факелы остановились в двух сотнях шагов. Из темноты к воротам выехал один человек и крикнул на плохом русском:

— Открывай! Свои идут, от есаула!

Никто во дворе не ответил. Всадник повторил требование и приблизился ещё на десяток шагов.

— Имя есаула скажи! — крикнул Сыч.

В ответ грянул выстрел. Пуля ударила в частокол ниже крыши, защитники пригнулись. Факелы разлетелись в стороны, из темноты донёсся топот.

Первый натиск пришёлся на ворота. Степняки стреляли с коней, проносились вдоль ограды и пытались заставить нас ответить беспорядочным залпом. Сыч удержал людей, пока всадники не приблизились на пятьдесят шагов.

— По коням! — приказал он. — Первые четверо, огонь!

Четыре ружья ударили почти вместе. Один факел упал в траву, лошадь пронзительно закричала, остальные всадники отвернули. Вторая группа защитников выстрелила вслед и сразу ушла на перезарядку.

Нападавшие сменили направление. Несколько человек спешились возле западной стороны, подползли к частоколу и начали рубить колья короткими топорами.

Я послал туда двух казаков и Семёна с пистолем. Сам остался возле ворот, где двое раненых заряжали ружья для тех, кто стрелял.

Через щели замелькали тени. Выстрелы выбивали щепу из брёвен, а над головами свистели стрелы. Одна из них оказалась зажигательной, но её тут же затушили, окатив ведром. Западный участок затрещал. Между кольями показалась рука с топором, затем в щель полез человек. Семён выстрелил почти в упор, степняк исчез снаружи, а казаки навалили на пролом бочку с зерном.

У ворот кто-то пытался поджечь створки. Я видел свет под нижним краем и дым, который потянулся во двор. Сыч с двумя казаками вылил воду через верх, после чего стрелок снаружи ранил одного из них в предплечье.

Я перетянул руку выше раны, быстро наложил тугую повязку и отправил казака заряжать оружие. Пуля прошла через мягкие ткани, кость уцелела, а значит, защитник ещё мог работать одной рукой.

Штурм продолжался рывками. Степняки отходили, стреляли из темноты, затем снова бросались к ограде. Каждый раз они проверяли другой участок, хорошо знали число дворов и почти сразу нашли самые низкие места частокола.

После третьей атаки сомнений не осталось. Кто-то рассказал им, где нас оставили, сколько было раненых и какая охрана осталась на хуторе. Узнать всё это по следам за несколько часов смог бы Ларион, однако разбойники пришли прямо и потребовали открыть от имени есаула.

Один из молодых казаков получил стрелу в грудь. Наконечник пробил кафтан и вошёл между рёбрами; при каждом вдохе из раны выступала пенистая кровь.

Я закрыл отверстие сложенным промасленным холстом и закрепил повязку. Парень дышал часто, синел и цеплялся за рукав.

В моей сумке не было ни трубки для дренирования плевральной полости, ни аппарата, способного поддержать дыхание. Оставалось посадить его, следить за состоянием и продолжать бой рядом.

— Я помру? — спросил он.

— Сегодня запрещаю. Дыши коротко и держи холст рукой, пока я не вернусь.

Он попытался усмехнуться и закашлялся. Я вложил ему в ладонь край повязки, после чего поднялся к восточной стене.

Там начался четвёртый приступ. Нападавшие подтащили связки сухой травы и бросали их к частоколу. Огонь освещал людей с ружьями, саблями и луками; я насчитал около тридцати. Защитников на ногах осталось девять. Порох расходовался быстро, вода в корыте доходила до дна, а сарай снова занялся возле крыши.

— К колодцу двоих! — крикнул я. — Остальным держать восток. Стрелять только по тем, кто несёт огонь или лезет на ограду.

Сыч принял приказ без спора. Хуторная оборона окончательно перестала делиться на лекарскую и казачью работу.

Пахом лежал возле бочки и заряжал сразу два ружья. Матвей со сломанной ногой стрелял из-за мешков, каждый раз откатывался на спину и ругался, пока мальчишка подавал новый заряд.

Степняки пошли плотнее. Трое добрались до частокола и подсадили четвёртого наверх. Я выстрелил ему в грудь, Сыч снял второго, однако ещё один перелез возле сарая. Он спрыгнул во двор с саблей и бросился к колодцу. Старик встретил его выстрелом из пищали, промахнулся и получил удар по плечу. Я перехватил саблю Прохора обеими руками и успел змеем вывернуться, рубанув противника в плечо. Степняк выронил оружие. Старик ударил его прикладом в висок, отправляя в смертельный нокаут.