На глубине блеснуло что-то тёмное. Я взял щипчики, подцепил твёрдый кусок и вытащил обломок дерева длиной с ноготь. Марфа увидела его, побледнела и качнулась, но удержалась на ногах.

— Это из него достали? Там ещё много осталось?

— Один кусок уже вышел. Остальное будем искать осторожно.

Пальцы затосковали по вменяемым инструментам, но нужно было работать даже под светом нещадно чадящих свечей. Я промыл раневой канал остывшей кипячёной водой, пропустив через него несколько кружек. Жидкость выходила красной, затем розовой, а после стала почти прозрачной. Кровотечение усилилось лишь в одном месте. Я прижал сосуд полотняным тампоном, подождал и осторожно перевязал его тонкой нитью.

Гаврила резко дёрнулся и открыл глаза. Он попытался вдохнуть глубже, захрипел и схватил Степана за рукав.

— Лежи смирно, братец. Лекарь тебя чинит, а ты помоги ему и не дёргайся.

— Дышать трудно, Стёпка... — прохрипел боец, — Грудь горит, мочи нет...

Я наклонился к Гавриле и заставил его посмотреть на меня. Зрачки реагировали, сознание вернулось, речь сохранялась. Это немного улучшало шансы.

— Слушай меня внимательно. Пика пробила грудь, воздух давит на лёгкое. Я сейчас выпущу его, после чего станет легче. Боль придётся потерпеть, зато к детям вернёшься своими ногами.

— Делай, лекарь. Только держи меня, я ведь и дёргаться могу.

Вот за что я всегда уважал военных. Мирный человек в такой момент начинал торговаться, требовал обещаний и спрашивал, насколько будет больно. Боец принимал задачу и готовился её выполнить.

Я выбрал место ниже раны, обработал кожу и сделал короткий разрез над ребром. Гаврила выгнулся, Степан навалился ему на плечи, а Марфа зажала рот ладонью. В разрез я осторожно провёл полую гусиную трубку, которую успели найти на кухне и прокипятить вместе с инструментами. Из груди с шипением вышел воздух, следом потекла тёмная кровь.

Дыхание Гаврилы сразу стало глубже. Синева на губах медленно отступала, пульс сохранил частоту и сделался увереннее. Я дал вытечь крови, следя за состоянием пациента, затем вынул трубку и прикрыл разрез сложенным промасленным полотном. Основную рану стянул несколькими широкими швами, оставив короткий полотняный фитиль для оттока жидкости. Сверху лёг кусок чистой кожи, смазанный воском по краям, потом тугая повязка вокруг груди.

На всю работу ушло около часа. Когда последний узел лёг на место, рубаха на моей спине промокла насквозь, свечи оплыли, а в комнате стало душно от запаха крови, уксуса и человеческого страха. Я снова посчитал пульс, послушал дыхание ухом через свёрнутое полотно и позволил себе выпрямиться.

— Пока он жив, дыхание стало ровнее. Самые опасные часы ещё впереди, поэтому радоваться будем завтра.

Марфа перекрестилась и поцеловала мужа в лоб. Степан медленно отпустил его плечи, посмотрел на окровавленный стол и шумно выдохнул.

— Видел я, как цирюльники стрелы вырезают. Такого дела прежде видеть не доводилось, ты ему из груди сам воздух выпустил.

— Воздуху внутри грудной клетки делать нечего. Если снова начнёт синеть и задыхаться, сразу зовите меня. Хотя, по правде говоря, мне бы и тут заночевать, чтобы потом чрез полгорода не рваться, пятками сверкая.

Я объяснил Марфе, как уложить мужа полусидя, велел давать ему воду маленькими глотками и запретил кормить до вечера. Повязку следовало проверять каждый час, а руки перед этим мыть с мылом до самого локтя. Надо бы хлорную известь приобрести, но за неимением — будем пользоваться тем, что имеется.

Пока казаки переносили раненого на лавку, я собрал использованные инструменты и потребовал снова прокипятить их. Нож, щипцы и иглы выглядели жалкой пародией на хирургический набор. Если судьба продолжит подсовывать мне пациентов с пробитыми органами, придётся заказывать инструменты у хорошего кузнеца и самому чертить придумку.

Во двор я вышел на подгибающихся ногах. Там уже собралась небольшая ярмарка: соседи, родственники, освобождённые пленники и казаки из вернувшегося отряда. Все заговорили одновременно, задавая вопросы о Гавриле, татарах, ране и странном лекаре. Я поднял ладонь и дождался тишины.

— Гаврила жив, операция закончена. Ему нужен покой, поэтому в дом сейчас пойдут только жена и один помощник.

Толпа загудела. Несколько человек перекрестились, пожилая женщина заплакала, а широкоплечий казак с седыми усами протянул мне свёрток одежды.

— Надевай, лекарь, голым по Черкасску ходить негоже. Рубаха новая, шаровары почти новые, сапоги моего сына тебе должны прийтись.

Я поблагодарил его и ушёл за сарай переодеваться. Чужое молодое тело оказалось сухим, крепким и покрытым синяками. На боку темнел старый шрам, ещё один тянулся вдоль предплечья. Рубаха села свободно, шаровары пришлось туже затянуть поясом, а мягкие сапоги подошли удивительно хорошо, хотя портянки натянуть будет не лишним. Сверху мне дали потёртый зипун, что теперь казался парадной формой.

Когда я вернулся, люди расходиться и не думали. Седой казак, который командовал после боя, сидел на лавке возле крыльца и ждал меня. Теперь я разглядел его лучше: лет шестидесяти, левое ухо рассечено, на щеке старый сабельный след. Степан стоял рядом и уже успел пересказать мою легенду.

— Выходит, из Праги ты прибыл? Далеко же богемского лекаря в степь занесло.

— Дальше, чем я собирался. В мои планы татарский плен точно не входил.

— Зовут меня Максимом Фёдоровичем. В отряде я был старшим, поэтому и спрашивать стану первым. Расскажи добрым людям, каким ветром тебя к нам принесло.

Легенду пришлось собирать на ходу. Чем больше подробностей я добавлю, тем легче запутаюсь. Слишком короткий рассказ тоже вызовет подозрения, поэтому требовалась середина.

— Я лекарь из Праги, учился там же и несколько лет работал при частной лечебнице. О России слышал много хорошего, а в Воронеже у меня появился знакомый, который обещал помочь с домом и разрешением на практику. Я хотел открыть собственную клинику, лечить горожан и обучать помощников. По дороге меня встретили люди этого знакомого, завезли за город, забрали деньги, бумаги и инструменты. После удара по голове память смешалась. Очнулся уже связанным среди пленных, дальнейшее вы сами видели.

В рассказе хватало дыр, но слушатели смотрели сочувственно. Ограбленными иностранцами в эту эпоху никого удивить не получалось, но и на большую жалость я не рассчитывал.

— Имя-то у тебя русское, говоришь чисто. Знавал я одного академика столичного, так он даже так чисто не говорил никогда. Да и зачем тебя татям в степи живым оставлять?

— Думаю, прибыток им не лишним был. А имя такое, чтобы уху вашему проще было.

— А крест твой где остался? На шее пусто, и среди пражских лекарей всякие люди встречаются. Слыхал я, что жиды там и людей едят, дескать, нет лекарства лучше, чем кровь человечья.

— Да, вурдалаки настоящие... — выдохнул стоящий рядом Степан.

Из толпы сразу донеслось слово «жид», сказанное тихо и с большим интересом. Я подавил желание прочитать собравшимся лекцию о происхождении, вере и врачебной этике. Вот только предположения их тоже были не такими беспочвенными. И пусть к детям Израиля я отношения не имел, но сейчас их защищать не стоило.

— Крест забрали вместе с одеждой. «Отче наш» я могу прочитать на нескольких языках, а Господь услышит молитву и без серебра на шее.

— На латыни прочитаешь? Дьяк наш говорит, что все учёные лекари её знают.

— Прочитаю и на латыни. Если дьяк желает устроить экзамен, пусть сначала даст мне поесть.

Люди засмеялись, напряжение сошло. Максим Фёдорович тоже усмехнулся и велел принести хлеб, сало и кувшин кваса. Я сел на край лавки, сделал несколько глотков и почувствовал, что желудок готов переварить даже саму деревянную миску.

Поесть спокойно мне всё равно не дали. Люди подходили один за другим, благодарили за Гаврилу и расспрашивали о лечении. Кто-то просил посмотреть старую рану, кто-то жаловался на поясницу, один дед пытался показать мне высыпание прямо посреди двора, едва порты не стягивая. Я отбивался обещанием заняться всеми после сна и уже собирался уйти в дом, когда заметил женщину лет тридцати пяти. Она стояла у плетня, держалась за левую щёку и вздрагивала каждый раз, когда случайно сжимала зубы.