— Земляк, если ты ещё раз загонишь колесо в яму, оперировать придётся уже двоих.

Казак натянул вожжи, обернулся через плечо и окинул меня недовольным взглядом. Возражать он всё же не стал, и телега пошла медленнее. Позади нас растянулась потрёпанная колонна: освобождённые пленники, захваченные лошади, ещё две телеги с ранеными и десятка три всадников. Часть казаков осталась у места боя собирать оружие и присматривать за пленными татарами, а остальные спешили по домам вперёд.

— Тут вся дорога такая, лекарь. До Черкасска потерпеть придётся, скоро уже доберёмся.

Название ударило по памяти. Черкасск был старой столицей донского казачества, стоящей где-то в донских низовьях.

— Черкасск далеко от места, где вы нас отбили?

— Полдня пути отсюда будет. Татарва хутора пограбили, людей в полон повели и давай назад. Думали, видно, что дозоры севернее ушли. Наши утром след нашли, потом ещё дым заметили. Повезло вам, лекарь.

Я повернулся к раненому, проверяя пульс. Он прослеживался, но даже так понятно было, что потеря крови, повреждённое лёгкое и трясучка на дороге неприятностей доставят с горку. Без рентгена я даже толком не мог понять, не обломилась ли пика, задеты ли рёбра и сколько крови собралось в плевральной полости.

— Ты имя его знаешь? Родня в Черкасске есть?

— Гаврила Лунёв это, из Скородумовской станицы. Жена у него, мать старая, детишек трое. Живучий мужик, второй поход с ним хожу.

— Живучесть ему понадобится. По приезде сразу в дом понесём, а ты соберёшь всё, что я попрошу.

Возница хмыкнул и сплюнул за борт. Некоторое время он молчал, поглядывая на меня через плечо, а потом всё же задал вопрос, которого я ждал с момента нашего отъезда.

— Сам-то ты откуда взялся? По говору русский, держишься по-нашему, а одежда на тебе была мужицкая. Руки в мозолях, лекарскому делу обучен, из пистоля стрелять умеешь. Слишком много разного в одном человеке собралось.

Я прикрыл глаза и сделал вид, что снова считаю пульс. Ответ требовался хороший, а заранее его придумать времени не было. Назовись крестьянином — начнут искать владельца или общину. Полезешь в казаки — потребуют назвать станицу, родню и товарищей. Купцу нужны знакомые, деньги и записи, мещанину требуется город, а дворянскую ложь проверят быстрее всего. Без документов я вообще был никем, зато для одного сорта людей отсутствие русских бумаг выглядело объяснимо.

Иностранец. Желательно из места достаточно известного, чтобы название не вызвало смех, и достаточно далёкого, чтобы рядом не нашлось десятка земляков. Ещё при Петре на Русь всякий немец ехать стал, а новая волна вот-вот должна будет появиться после приглашений Екатерины, хотя она ещё не успела на престол взойти.

И что тогда выбрать? Париж? Не подходит, акцента нет. Берлин? Нет, к пруссаку вопросов только больше будет. Семилетняя война ещё не прошла, прусский прихлебатель Пётр Третий не успел выйти из войны, так что прусак мимо. Итальянец? Носители латинской группы языков неплохо могли изучить русский язык, но об Италии при случае я расскажу мало и шансы наткнуться на «земляка» в разы повышаются. Тогда есть Прага. Местные всё равно станут звать меня немцем, но чех и на русском говорить может без больших проблем, и про Прагу я знал куда больше.

— Я из Богемии, родился в Праге. Зовут меня Борисом Сверидовым, а по бумагам имя пишется немного иначе.

Возница так резко обернулся, что чуть не выпустил вожжи. Лошади сразу прибавили шаг, телега тряхнула, и я выругался, прижимая Гаврилу к доскам.

— Ты на дорогу смотри, любитель разговоров. Пациент у тебя один, запасного я пока не заказывал.

— Какой же ты немец, если лопочешь по-русски лучше нашего дьяка? Я всяких приезжих видел, они половину слов языком переломают.

— Я способный.

Казак рассмеялся, успокоил лошадей и назвался Степаном Кривым. Судя по ровным ногам и вполне обычным глазам, прозвище могло появиться и за застольем.

Черкасск показался через час. Сперва над низкой землёй поднялись церковные главы, затем открылись укрепления, крыши куреней и широкая полоса Дона. Город выглядел тесным, шумным и неожиданно большим после пустой степи. За валом и деревянными стенами лепились жилые дома, хозяйственные дворы, лавки и навесы. На дороге стало людно, навстречу попадались всадники, телеги, женщины с коромыслами и оборванные мальчишки, которые бросали занятия ради возвращающегося отряда.

Весть о бое обогнала нас ещё до ворот. Кто-то из казаков ушёл вперёд, и теперь возле въезда толпились люди. Они искали родных, считали раненых, громко спрашивали о пленных и трофеях. Когда наша телега вкатилась внутрь, из толпы вырвалась высокая женщина в тёмной юбке и бросилась к Гавриле.

— Живой он, люди добрые?! Скажите мне сразу, что с мужем случилось?

— Живой, но тревожить его нельзя. Показывай дорогу к дому и приготовь свободный стол.

Женщина на мгновение растерялась, потом кивнула и побежала рядом с телегой. Степан свернул в узкий проезд между дворами, едва не снёс угол плетня и остановился возле крепкого куреня на высоком подклете. Навстречу выбежали ещё две женщины, старуха и трое детей. Я соскочил на землю, сразу ухватился за борт и начал раздавать указания.

— Нужны четверо крепких мужчин, широкая доска или снятая дверь, много чистой воды и два больших котла. Ещё несите чистое полотно, крепкую водку, уксус, мыло, острые ножи, ножницы, щипцы, иглы и прочную нить. Всё железное сложите в котёл и кипятите. В комнате уберите людей, откройте ставни и зажгите столько свечей, сколько найдётся.

Первые несколько секунд на меня смотрели молча. Потом Степан рявкнул на замешкавшихся соседей, и двор пришёл в движение. Двое казаков сняли с петель дверь сарая, уложили на неё Гаврилу и понесли в дом. Женщины бросились к колодцу и печи, дети побежали по соседям. Я шёл рядом с раненым, удерживая повязку и следя, чтобы его грудь оставалась выше живота.

Комнату приготовили быстро. Большой стол сдвинули к окну, застелили сложенным полотном и уложили на него Гаврилу. Я велел подложить под спину свёрнутое одеяло, осмотрел губы и снова посчитал пульс. Сердце колотилось часто, временами удары становились едва различимыми. Жена Гаврилы стояла у двери, прижимая руки к груди, а старуха уже шептала молитву.

Я снял грязную повязку. Края раны разошлись, из отверстия вместе с кровью выступала розовая пена. При каждом вдохе грудная клетка двигалась неровно, правая сторона заметно отставала. Простого закрытия раны могло не хватить. Внутри уже собирались воздух и кровь, и давление постепенно поджимало лёгкое.

Принесли первый котёл. Вода ещё бурлила, на дне лежали ножи, иглы, щипцы и две серебряные спицы, которые хозяйка отдала после короткого спора со свекровью. Нормальный скальпель среди этого богатства отсутствовал. Один небольшой нож оказался тонким и хорошо заточенным, а вместо хирургического зажима мне достались кузнечные щипчики, грубые, тяжёлые и всё же пригодные для работы.

Я вымыл руки с мылом, облил их водкой и заставил двух помощников сделать то же самое. Они морщились, переглядывались и выполняли каждое приказание. На Степана я надел чистую полотняную рубаху задом наперёд, завязал рукава у запястий и поставил возле стола. Вторым помощником стала жена Гаврилы, назвавшаяся Марфой. Её руки дрожали, однако взгляд оставался собранным.

— Степан держит плечи. Марфа подаёт полотно и льёт воду, когда скажу. Если Гаврила очнётся и начнёт вырываться, навалитесь крепче и берегите раненый бок.

— А водки ему дать можно? Может, боль тогда отступит хоть немного.

— Пока он без сознания, пить ему опасно, захлебнуться может. Губы просто водой смочите.

Я обработал кожу вокруг раны водкой и уксусом, стараясь не заливать крепкую смесь внутрь грудной клетки. Затем осторожно раздвинул края и начал удалять грязь. Вместе с засохшей кровью выходили волокна кафтана, мелкие щепки и клочья пакли от первой повязки. Пика прошла между рёбрами, скользнула по верхнему краю нижнего ребра и вышла обратно при падении казака. Крупный сосуд уцелел, иначе Гаврила давно закончил бы свой поход.