Кусочек хлеба, скупо оторванный от батона, ещё более скупо был низведён до состояния едва ощутимой крошки, а затем вымочен каплей растопленного сала из скользкой от него же бутылочки с мутноватым тёмным стеклом. Не ахти какая приманка, но другой не было. Верная рука тут же зашвырнула угощение вперёд и вниз – в голубую морскую воду, сквозь которую в ясный день смутно проглядывало песчаное дно, усеянное подгнившим деревянным мусором. Следом полетел крючок, за которым мгновением позже в воду влетел поплавок из символически покрашенной пробки. Лишь после этих нехитрых приготовлений на этом кусочке набережной установилась некоторая тишина, нарушаемая лишь извечным шумом снующих по своим делам людей.

Ухо, привыкшее слушать, а главное – слышать, по привычке ловило обрывки разговоров. Вот старый капитан с торговца ругается с не менее старым продавцом канатов. Картина знакомая, ибо команду себе капитан набрал откровенно паршивую. Как это связано? Очень просто – плохая команда плохо обращается с оснасткой судна, из-за чего половину канатов они портят, а вторую половину безбожно теряют. Впрочем, теряют они её, очевидно, только для глаз квартирмейстера и капитана. А потом она, не смейте сомневаться, неожиданно обнаруживается на складах у торговца канатами, у которого для страждущих всегда открыта дверь с чёрного хода – Наво был в этом уверен, как в себе. По той простой причине, что сам ею пользовался. Ему не составило труда умыкнуть парочку канатов и сдать их по сильно заниженной цене. Всё одно – монетка в карман. Тем не менее, спор этот шёл уже пятую минуту и грозил перерасти в потасовку, ибо двое никак не могли договориться о цене.

— Эй, - тычок под рёбра вывел Наво из созерцания спора. Кто-то из великих сказал, что можно бесконечно смотреть на несколько вещей… Он, правда, забыл уже, что это за вещи, но одна из них – это, несомненно, спор двух людей друг с другом. Честно, любовался бы этим вечность, да только отвлекают ведь. — Ты чего сегодня, перегрелся? У тебя клюёт уже почти минуту, а ты нос непонятно куда завернул!

— Да нет, просто заслушался. Такие слова, которые слетают с языков этих двоих, надо запоминать, записывать, а потом учить всех желающих за малую деньгу. Вот это было бы дело! – вылавливая мелкую рыбёшку и бросая её в видавшее виды ведро, аж загорелся он идеей, на что его друг, Тито, скептически хмыкнул, приподняв левую бровь чуть выше правой. И как у него так получается? Сколько бы Наво не старался, никогда не получалось вот так владеть своим лицом.

— Я так думаю, что занимался бы ты своим делом недолго. Упекли бы тебя за «порчу морального облика города», и доказывал бы потом за свой гениальный план уже не мне, а начальнику стражи, - Тито никогда не верил в его планы «лёгкого обогащения».

Наво моргнул и скосился на лицо друга, выискивая на нём что-то, известное лишь ему одному. Это сейчас укол был, подначка? Но нет, Тито был спокоен как удав, греющийся на валуне. Значит снова показалось. Дурацкая его привычка постоянно думать, что собеседник пытается ударить его словом, хотя зачастую всё это было ерундой, которую любой другой человек пропустил бы мимо ушей. Но не Наво. Но это ладно, к своим тараканам он уже привык. А Тито… Тито прав. Чаще всего такие планы заканчивались либо тумаками, либо разговорами с серьёзными людьми, которым очень не нравился ловкий малый, влезший туда, где и взрослым-то тесно. Может быть, просто хотелось одобрения и поддержки?

Мысль показалась ему какой-то неловкой и Наво тут же погнал её от себя прочь, с усердием пялясь на поплавок из пробки. Спокойные дни для того и нужны, чтобы спокойно проживать их, отдыхая от… всякого. Даже от самого себя. Вот и сейчас. Мягкий солнечный свет, лёгкий морской бриз и ласкающий уши шум воды, перемежаемый скрипом старого дерева и гулом людской массы. Красота же! Вот только красота она ровно до тех пор, пока не поживёшь здесь недельку. Всего неделя, и красота начинает облезать, как плохая краска под Солнцем.

Маравель номинально считался торговым городом. На горизонте то и дело возникали флаги торговых компаний различных островов. Возникали и… пропадали, уходя мимо. Проблема Маравеля была в том, что этот город и этот остров никому не сдались даже с дешёвыми складами и удобным расположением на пересечении торговых маршрутов. Нет, кто-то им пользовался, за счёт чего он и сводил концы с концами, но основная масса торговцев предпочитала не марать руки. Потому как таких вот пересечений в архипелаге было много. Слишком много. И были места куда как более интересные, чем какой-то там островок с парой тысяч нищих людей.

Острова их архипелага располагались достаточно кучно, из-за чего остановка на Маравеле казалась не хорошей идеей, а тратой времени. А время, как известно, деньги, которые ни один торговец задаром терять не хочет. Ничего путного здесь не продашь – у местных едва ли найдутся деньги на покупку хорошей выпивки или доброго сахара. Здесь охотнее всего купят обычные овощи, которые не везде вырастишь, ведь большая часть островков была покрыта либо песком, либо выступающими скалами. Пахотные земли были лишь на самых больших островах, к числу которых их остров не относился.

Ремонт, отдых, стоянка – всё это тоже могло бы быть, если бы… если бы было. Ни один хороший корабел не поедет сюда, а плохие в деле не держатся и месяца, ибо давший течь корабль – это клеймо даже в такой дыре, как эта. Даже если за спиной сотня отлично выполненных заказов, один угробленный корабль ляжет несмываемой чёрной меткой. Никто не хочет стать тем самым «сотым клиентом», испытывая свою удачу.

Но для Наво всё это было абсолютно несущественно. Он не собирался ни торговать, ни производить, ни даже наниматься к кому-то на корабль, а то и вообще корабелом. Какой из него корабел? А торговец? Хотя последнее ещё куда ни шло, ведь плутовство что для него, что для торговцев было архиважнейшим качеством. Считай, смежные профессии!

— Ты сегодня снова на рынок идёшь? – как бы невзначай поинтересовался Тито, не отрывая глаз от воды. Вопрос был задан без особых эмоций, но в глубине Наво чувствовал напряжение. Друг не одобрял его промысла. Более того, опасался, что рано или поздно ему отрубят руки за его выкрутасы. Всё же у стражников есть предел терпения, который явно подходил к концу несмотря на всю соломку, что обычно стелил юноша в местах вероятного падения.

— Да, иду, - невозмутимо кивнул Наво, выдёргивая поплавок из воды и снимая с крючка бьющуюся на нём рыбёшку. Так, глядишь, на пару дней и насобирает себе еды. Где приготовить – найдётся. Да хоть в бухте, что недалеко отсюда. Её ещё «Мусорной» зовут из-за того, что прибоем туда заносит целую кучу мусора. Всякого дерева там навалом – бери и жги. Практически неиссякаемый источник топлива. И даже, если бы кто-то задался целью и собрал всё, то ему бы и на лачугу хватило! — Ты и сам знаешь, что…

— А ещё я знаю, - перебил Тито, чьи пальцы сжались на удочке, - что ты уже давно ходишь по лезвию ножа, Наво. И недалёк день, когда тебя на этот нож просто уронят вперёд лицом. Ты разве не видишь, что на тебя уже косятся? Стража идёт мимо и присматривается к тебе! Тебя стараются держать на виду. Да ты даже в кабак зайти не можешь, из-за чего нам с тобой и приходится ловить эту поганую рыбёшку! Она на вкус, как старая подошва!

— Всё-всё! Чего ты так завёлся-то? – Наво попытался сбить напор друга обезоруживающей улыбкой, но нарвался лишь на тяжёлый взгляд. — Ладно, слушай. Э… Мне уже поздно меняться!