На миг мне показалось, что план действительно срабатывает.

Сознательно или нет, Король Пепла стягивался в форму. Руны замыкались. Створки почти сошлись. Дым и жар делали своё дело. Даже Йорген, стиснувший собственную древнюю суть до последнего предела, всё ещё оставался на границе, не позволяя узлу пройти дальше.

А потом подземелье содрогнулось так, что я едва устоял на ногах.

Где-то далеко сверху рухнуло что-то тяжёлое. За спиной посыпались камни. Слева пошла трещина по стене — сначала тонкая, потом мгновенно расширившаяся до такой степени, что из неё ударила старая пыль и горячий воздух.

Лира побледнела.

— Нет...

— Что ещё? — рявкнул я.

Она смотрела не на нас — на руны.

— Контур слишком глубоко врос в основание! — крикнула она. — Если он схлопывается, он тянет за собой не только его — он тянет весь старый каркас!

Бранн откуда-то из дыма выдал такую ругань, что половину слов я не распознал, но смысл был ясен и без перевода.

— Герхард! — донеслось сверху от Мары. — У нас трещины по главной шахте! Всё идёт ходуном!

И именно тогда я понял весь масштаб собственной гениальности.

Мы запустили ловушку.

И она действительно начала работать.

Только вместе с Королём Пепла в неё теперь начинало проваливаться всё подземелье.

***

Мир редко рушится благородно.

До этого дня я, как и всякий человек с некоторой склонностью к воображению, мог ещё позволить себе в глубине души остатки тех красивых представлений, которые прилипают к слову «катастрофа» из старых песен, хроник и плохо написанных легенд. В них стены трескаются величественно, враг воет из бездны, люди принимают судьбоносные решения с ясным лицом, а последняя жертва обязательно совершается в светлом, почти очищающем ужасе, как будто вселенная, по крайней мере, уважает тех, кого убивает.

На деле обвал начинался с пыли в зубах.

С кашля.

С того мерзкого звука, с каким камень вдруг перестаёт быть стеной и становится просто массой, решившей двигаться вниз.

С чужих криков, которые обрываются не потому, что люди проявляют мужество, а потому, что им в горло летит мелкая известь.

С резкого понимания, что все твои планы, даже если они срабатывают, всё равно имеют отвратительную привычку делать это не в ту сторону, в какую ты рассчитывал.

Когда нижний зал содрогнулся второй раз, я уже не тратил ни мгновения на те чувства, которые в нормальной жизни принято считать человеческими. Страх, сожаление, восхищение собственным безумием — всё это можно было отложить. Осталось только действие. Кричать, двигаться, считать, кого ещё можно спасти, а что уже погибает независимо от нашего отношения к этому факту.

— Всем наверх! — заорал я так, что у самого в ушах зазвенело. — Гражданских выводить по северной лестнице! Не через главный пролёт — он пойдёт первым! Фиска, учёт на ходу, не смей никого терять в списках! Мара — мобильную группу к банкетному залу, чтобы не затоптали друг друга! Лира, если можешь хоть на минуту удержать руны — держи! Бранн...

Я осёкся.

Потому что Бранна рядом уже не было.

Он исчез в пыли раньше, чем я успел повернуть голову, и одно только это уже означало беду. Дварфы не бросают место, где механизм ещё можно спасти, если только не решили, что спасать нужно не железо.

Верхние коридоры ответили хаосом.

Люди бежали. Кто-то тащил ящики. Кто-то — детей тех самых гостей, из-за которых я уже несколько раз готов был проклясть институт семейного досуга. Новички, ещё вчера переносившие мешки и воду, теперь тащили на себе раненых, лампы, свёртки с записями и, почему-то, одну деревянную фигуру из бывшего банкетного зала, которую никто не имел права сейчас спасать, но которую всё-таки зачем-то спасали. Гоблины визжали, ругались, спорили о правильной очередности эвакуации и при этом работали как одержимые, потому что даже их природная любовь к мелкому воровству не выдерживает серьёзного обвала.

И, как это всегда бывает в самых плохих ситуациях, именно в этот момент откуда-то из бокового хода выскочил Кранк и заявил:

— Склад с припасами горит!

Я уставился на него в таком изумлении, что даже на мгновение забыл о рушащемся подземелье.

— Что значит — горит?!

— То и значит! — почти обиженно рявкнул он. — Там искра из верхней шахты, потом масло, потом паника, потом один герой уронил факел с выражением крайнего профессионального сожаления! Если склад уйдёт, у нас не будет ни еды, ни ткани, ни половины переносного запаса!

Я выругался так глубоко, что почувствовал: несколько поколений моих предков, если бы слышали, скорее всего, отвернулись бы в смущении.

— Ты можешь потушить?

Кранк вытянул шею и вдруг посмотрел на меня так серьёзно, что я мгновенно понял: сейчас будет что-то новое.

— Могу, — сказал он.

— Тогда какого чёрта ты ещё здесь?!

— Потому что если я сделаю это по-настоящему, — ответил он, и голос его стал неожиданно низким, почти взрослым, — потом не жалуйся на побочные архитектурные последствия.

Я только махнул рукой.

— Кранк, у нас уже есть архитектурные последствия размером с конец света! Иди!

Он сорвался с места.

Не смешно. Не нелепо. Впервые за всё время я увидел в его движении не раздражающую важность мелкого дракончика, а хищную прямоту существа, которое наконец перестало сдерживать собственную природу ради приличий и мелкой коммерции.

Через несколько секунд из дальнего складского сектора ударил рёв.

Настоящий.

Не тот пижонский, полуритуальный шум, которым Кранк обычно сопровождал свои показательные вспышки для впечатлительных новичков. Это был глубокий, сырой, древний звук, от которого дрогнул воздух в коридорах. А затем пришло пламя.

Оно не просто вырвалось из пасти — оно пошло потоком, длинным, густым, почти белым в сердцевине, с красно-золотыми краями. Я даже издалека почувствовал, как жар облизнул свод, как масло в складе вспыхнуло, а затем, почти сразу, провалилось в обратную сторону, сгорая слишком быстро, чтобы успеть передать огонь дальше. Кранк не тушил в обычном смысле. Он выжигал очаг до пустоты, уничтожая всё, что могло питать пожар.

— Боги, — прошептала Мара, глядя в тот проход.

— Ага, — выдохнул я. — Похоже, наш мелкий вымогатель всё это время скрывал от нас неприятный уровень полезности.

Через мгновение пол под ногами снова дрогнул, и ответ на эту полезность пришёл незамедлительно.

Соседний тоннель, перегретый, треснувший и без того державшийся на старых подпорках, рухнул с чудовищным грохотом. Камень осел так быстро, будто только и ждал достаточного повода перестать притворяться перекрытием.

Кранк вылетел из облака пыли кашляющий, обожжённый по краю крыла и с выражением крайнего оскорбления на морде.

— Я предупреждал! — заорал он.

— Ты спас склад! — крикнул я в ответ.

— И обрушил к нему нормальный подход!

— Зато теперь туда точно не сунется огонь!

— Это не тот вид похвалы, который я предпочитаю!

Но времени на обсуждение не было. Потому что снизу уже поднимался другой, куда более опасный кризис.

Лира держала руны.

Вернее, пыталась.

Я увидел её на нижнем переходе — бледную, слипшуюся от пота и пыли, с трясущимися руками и той пугающей сосредоточенностью, которая бывает у алхимиков только в двух случаях: либо формула наконец сходится, либо сейчас всё взорвётся так, что расчёт уже никому не понадобится.

В её ладони светилась ампула. Нестабильная. Я понял это ещё до того, как она заговорила, потому что устойчивые зелья не пульсируют в такт трескающемуся камню.

— Это плохая идея! — крикнул я, подбегая.

— У нас закончились хорошие! — отрезала она. — Если контур совсем развалится раньше, чем ты замкнёшь последнюю часть печати, всё, что мы уже сделали, сорвётся!

— Что это?

— Смесь на остатке связывающего раствора, солях памяти и распущенном руническом носителе! — рявкнула Лира так, будто я нарочно выбрал именно этот момент для учебного интереса. — В нормальном мире я бы даже не держала это рядом со своей лабораторией!