И почему-то в тот момент я даже не мог уверенно сказать, какая из них опаснее.

***

Утро после похищения кассы началось с унижения.

Не моего лично — хотя и это тоже присутствовало, — а общего, коллективного, хорошо организованного унижения всей управленческой системы подземелья. Потому что трудно сохранять достоинство администрации, когда значительная часть оборотных средств лежит в драконьей норе, а сам дракон отказывается их возвращать, пока с ним не начнут разговаривать «на языке имущественного уважения».

Эту формулировку он придумал сам.

И, что особенно обидно, повторял её с таким важным видом, будто уже заседал в совете древних чудовищ и один раз лично налогообложил королевство.

Мы собрались у входа в его логово.

Я, Фиска, Мара, Бранн, Лира, Йорген и, разумеется, Кранк — возлежащий на куче наших же монет как на моральной победе. Свет от ламп ложился на золото тёплыми бликами, и от этого всё выглядело ещё оскорбительнее. Особенно для Фиски, который смотрел на эту картину так, будто у него прямо на глазах кто-то жарил бухгалтерские книги на сале.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему, — сказал я. — Вернёшь кассу?

— Последний раз отвечаю по-вежливому, — сказал Кранк. — Нет.

— Тогда объясняй, почему мне не стоит сейчас натянуть на вход цепь и оставить тебя здесь до переоценки твоей переговорной позиции.

— Потому что это было бы стратегической ошибкой.

— Почему?

Он медленно открыл один глаз.

— Потому что я не просто жадный.

Мара фыркнула.

— Вот это поворот.

— Тише, — сказал Кранк с достоинством. — Моё отношение к драгоценным металлам — не бытовая слабость, а видовая необходимость.

— Сомневаюсь, что мне станет легче от другого названия, — сказал я.

— А зря. Драконы не копят золото только ради красоты, власти, уюта, символа положения и естественного превосходства.

— Это уже звучит как достаточный список причин.

— Это лишь поверхностный слой.

Он сел чуть ровнее, обвёл нас взглядом и, к моему величайшему раздражению, действительно выглядел сейчас не как капризная ящерица, а как маленький, крайне самодовольный представитель очень древней и очень неприятной логики мира.

— Золото удерживает магию, — сказал он. — Накапливает, заземляет, возвращает. Для дракона постоянное обладание сокровищем — не роскошь. Это обмен. Ритм. Якорь.

Фиска прищурился.

— То есть ты утверждаешь, что без золота… что? Грустнеешь мистически?

— Медленно теряю способность к магии.

Наступила пауза.

Даже Мара перестала ухмыляться.

Я скрестил руки на груди.

— Объясни.

Кранк, судя по всему, ждал именно этого.

— Молодой дракон может какое-то время жить на врождённом запасе. На крови, на памяти рода, на первых искрах. Но если у него нет собственного накопления — настоящего, признанного, принадлежащего ему сокровища, — магия начинает истончаться. Сначала хуже держится жар. Потом слабеет огонь. Потом тяжелеют крылья. Потом глохнет чутьё на металл и древние чары. Потом…

— Потом ты становишься просто крайне дорогой ящерицей? — уточнил Бранн.

— Потом я становлюсь оскорблением природы, — отрезал Кранк.

Лира, до этого молчавшая, шагнула ближе.

— Это может быть правдой.

Все посмотрели на неё.

— Ты сейчас очень невовремя на его стороне, — сказал я.

— Я не на его стороне. Я на стороне устройства мира, каким бы неудобным оно ни было. Есть существа, чья магия действительно привязана к материальным якорям. Для фэйри это обещания. Для некоторых духов — место. Для драконов… вполне может быть золото. Не как металл сам по себе, а как признанное сокровище. Владение. Контур силы.

Фиска сжал переносицу.

— Прекрасно. То есть мы обсуждаем не кражу кассы, а медицинскую необходимость с элементами геральдики.

— Если хочешь, — сказала Лира, — можешь назвать это хроническим дефицитом сокровища.

— Я отказываюсь это записывать.

Кранк поднял коготь.

— А зря. Звучит солидно.

Я посмотрел на него.

Потом на золото.

Потом снова на него.

— Почему не сказал раньше?

— Говорил.

— Нет, ты требовал золото по древнему обычаю.

— Для драконов это и есть понятное объяснение.

— Для нормальных существ это звучит как жадность с историческим обоснованием.

— А я не нормальное существо, — с очевидным удовольствием напомнил он.

Это, к сожалению, было неопровержимо.

Йорген кашлянул — насколько вообще может кашлянуть скелет.

— Командир, если позволишь: мы действительно используем его как охрану, символ опасности и редкий актив. Если без золота он начнёт слабеть, это не только его каприз, но и наша проблема.

— Спасибо, Йорген, — сказал Кранк. — В тебе есть зачатки цивилизации.

— Не обольщайся. Я просто умею считать полезные орудия.

— Всё равно приятно.

Фиска поднял голову.

— Даже если принять всё это за правду, — сказал он, — мы не можем просто отдать ему кассу.

— Уже поздно, — заметил Кранк.

— Не можем отдать её легально, — поправил Фиска. — У нас и так нехватка средств. Штрафы, ремонт, охрана, потери после диверсий. Если открыть отдельную бездонную пасть для золота, мы сами туда ляжем.

— Я не бездонная пасть, — оскорбился Кранк. — У меня вполне разумные потребности для растущего магического существа высокого происхождения.

— Это почти то же самое.

Я поднял ладонь.

— Значит, нужен компромисс.

Мара посмотрела на меня так, будто заранее не одобряет именно слово.

— Какой ещё компромисс?

— Такой, при котором Кранк не умирает мистически от нехватки сокровища, а мы не разоряемся буквально.

— Уже звучит невыгодно, — сказала она.

— Потому что всё выгодное давно закончилось.

Я опустился на корточки у края норы.

— Ладно. Условия. Никакой полной кассы. Никаких самовольных изъятий. Никакого «я забрал выручку, потому что почувствовал магическую слабость в области достоинства».

— Жаль, — сказал Кранк.

— Взамен — небольшая официальная доля от прибыли.

Фиска резко повернулся ко мне.

— Небольшая? Насколько небольшая?

— Настолько, чтобы он не ослабел. И настолько маленькая, чтобы ты не умер на месте.

— Мне уже нехорошо.

— Потерпишь.

Лира склонила голову.

— Это может сработать. Если важен сам факт регулярного накопления и признанного владения, то постоянная малая доля может быть лучше разового большого вброса.

— Вот, — сказал Кранк. — Умный человек.

— Не радуйся. Я сказала «может».

Бранн хмыкнул.

— То есть мы будем официально отчислять долю прибыли дракону, чтобы он мог дальше дышать огнём на тех, кто нам не нравится?

— Если кратко, да, — сказал я.

— На удивление практично.

Фиска открыл рот, чтобы возразить, но, видимо, мысленно уже сравнил «небольшую долю» с затратами на ослабевшего дракона, потенциальную потерю охраны, зрелищности, репутационной ценности и общей огнеопасной катастрофы — и потому только спросил:

— Какую долю?

Переговоры после этого затянулись на два часа и были отвратительны во всех отношениях.

Кранк начал с требования «не менее одной восьмой всей чистой прибыли и права первого взгляда на всё блестящее». Фиска в ответ предложил «символическую горсть раз в месяц, если будешь хорошо себя вести». Мара несколько раз предлагала решить вопрос ведром, крышкой и кратковременным удушением. Бранн выдвинул идею взвешивать долю по фактической полезности, но тут же сам признал, что это приведёт к бесконечным спорам о том, сколько стоит одно эффектное появление в дыму. Лира требовала, чтобы договор был магически корректным, если уж мы имеем дело с драконьей природой. Йорген предложил называть это не «содержанием», а «платой союзному стражу», чтобы не раздражать ничьё самолюбие.

Почему-то именно это понравилось Кранку больше всего.

В итоге сошлись на следующем:

Кранк возвращает кассу немедленно.