Мы прошли мимо первой развилки. Там я специально поставил новую табличку:

ОСНОВНОЙ МАРШРУТ. НЕ СВЕРНУТЬ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ ЛИШНИХ СОБЫТИЙ.

Корвин остановился.

— Формулировка странная.

— Зато понятная.

— Мне кажется, раньше здесь был более древний знак.

— Был.

— Что на нём написано?

— «Не лезь».

Он посмотрел на меня с сомнением.

— На древнем северном?

— Нет. Углём. Неделю назад.

Мечник фыркнул.

— Нам не нужны подсказки. Мы пришли не за прогулкой.

— Отлично, — сказал я. — Тогда хотя бы смотрите под ноги.

Через десять шагов он наступил в лужу и выругался.

— Тут мокро.

Я решил считать это наказанием, выданным миром без моего участия.

Первое испытание прошло относительно спокойно.

Мы подвели их к маятниковой ловушке. Я объяснил, что срабатывание идёт с предупреждающим щелчком, плита активируется по весу, а безопасный путь отмечен затёртой полосой по краю.

— Слишком просто, — сказал Рудрик.

— Попробуй неправильно.

Он усмехнулся и шагнул на плиту нарочно широко, как человек, уверенный, что успеет всё на свете, включая последствия собственной глупости.

Раздался щелчок.

На лице мечника мелькнуло то короткое, чистое удивление, которое я особенно ценю в людях. Маятник пошёл с дуги. Рудрик отскочил вовремя, но не так красиво, как, вероятно, собирался: плащ зацепился за выступ, сапог скользнул, он едва не врезался в стену и только в последний момент удержал равновесие.

Маятник прошёл перед ним с тяжёлым свистом.

Лучник тихо хмыкнул.

Корвин сделал вид, что всё это было недостаточно интеллектуально для комментариев.

— Неплохо, — признал Рудрик.

— Я тоже так считаю, — ответил я. — Поэтому не трогайте то, что работает.

Это наставление, как и следовало ожидать, они восприняли не как запрет, а как вызов к дальнейшему исследованию.

На втором участке маршрута шли старые резные плиты по стенам. Когда-то здесь пытались создать «атмосферу забытой цивилизации». На практике это означало неровные барельефы, частично стёртые знаки и несколько декоративных надписей, которые в хорошие годы должны были внушать посетителям уважение к глубине истории, а в плохие — хотя бы отвлекать от плесени.

Корвин оживился.

— Здесь руны, — сказал он.

— Да.

— Древние.

— Некоторые.

— Я могу прочесть.

Это прозвучало опаснее, чем мне хотелось.

— Не обязательно, — сказал я. — Здесь много декоративного хлама, часть подписей сделана разными руками, а одна вообще появилась после того, как трое пьяных каменщиков поспорили о грамматике.

Корвин уже подошёл к стене вплотную.

Он провёл пальцами по резьбе, сощурился, наклонился, достал из сумки угольный карандаш и начал что-то чертить в воздухе.

— Это предупреждающий текст, — сказал он.

— На что именно предупреждает? — спросил лучник впервые за всё время.

— Сейчас пойму.

Я подошёл ближе и увидел, что маг изучает надпись над старой нишей, где когда-то действительно был выбит древний текст. Проблема состояла в том, что половину символов отбило время, ещё четверть — сырость, а оставшееся кто-то много лет спустя дополнил совершенно иным письмом. Человек с хорошим образованием должен был бы сразу понять, что перед ним мешанина эпох, языков и идиотизма.

Корвин, однако, выглядел вдохновлённо.

— Здесь сказано… — начал он, потом замолчал. — Тут странная связка.

— Может, потому что это не связка, а след от копоти? — предположил я.

— Нет-нет, это знак перехода…

Он провёл рукой ниже.

Там было написано: «не прислоняться, осыпается».

На древние руны это не походило даже в плохом освещении.

— Ты умеешь читать древние надписи? — спросил я.

Корвин выпрямился.

— Теоретически — да.

— А практически?

Он кашлянул.

— Некоторые диалекты требуют подготовки.

— То есть нет.

— Это вопрос терминологии.

Рудрик громко рассмеялся.

Даже лучник отвернулся, и по тому, как дрогнул угол его рта, я понял, что молчание у него не исключает вполне обычного человеческого злорадства.

— Ничего, — сказал мечник. — Главное, чтобы заклинания не путал.

— Я не путаю заклинания, — холодно ответил Корвин.

Позже выяснилось, что это тоже было чрезмерно смелым заявлением.

К тому моменту жалобы продолжились уже по полной программе.

В комнате с сетями, где вместо прежнего механизма висела временная верёвочная конструкция и предупреждение не стоять под центром, Рудрик заявил, что место «выглядит слишком ветхим». На участке со старыми дренажными желобами Корвин пожаловался, что «слишком сыро для сосредоточения». Когда мы дошли до первой трофейной ниши, где лежали бронзовая пряжка, два кольца сомнительного происхождения и кошель с мелочью, лучник впервые сказал нечто длиннее одного слова:

— И это всё?

Я посмотрел на него.

— Для первого маршрута — да.

— Слишком мало добычи, — вынес приговор Рудрик.

— Слишком много уцелевшего для ваших нынешних манер, — подумал я, но вслух сказал: — Это верхний безопасный уровень. Хотите богаче — сначала выживите достаточно убедительно, чтобы мы открыли нижние сектора.

— Мы не за этим пришли, — заявил мечник. — Нам нужно настоящее подземелье. Чтобы были риск, тайны, сокровища.

— И желательно удобные ступени, сухие стены, много света и награды заранее, — заметил я.

— Было бы неплохо.

— Тогда вам нужен не подвиг, а гостиница с плохой репутацией.

Рудрик обиделся. По-настоящему, с той красивой прямой спиной, которая особенно хорошо выражает уязвлённую самоуверенность.

— Я много где бывал, — сказал он.

— Сочувствую тем местам.

Лучник снова промолчал, но теперь уже явно с интересом следил не за ловушками, а за тем, кто кого первым утомит окончательно: я — группу, или группа — меня.

Самым опасным в таких посетителях было не то, что они чего-то не умеют. Неумение можно исправить. Опасно то, что они постоянно пытаются подтвердить заранее составленное мнение о мире. Если им хочется «настоящих испытаний», они будут искать их даже там, где висит табличка «служебный проход». Если им кажется, что подземелье должно выглядеть древним, они начинают трогать всё покрытое пылью. А если маг уверен, что разбирается в надписях, то он рано или поздно прикоснётся не к той стене.

Я шёл рядом и практически физически удерживал их от беды.

— Здесь не заходить.

— Почему?

— Потому что пол старый.

— А там?

— Там тупик и сырость.

— А за этой дверью?

— Подсобка.

— Уверен?

— Я живу здесь. Да.

Корвин особенно настораживал меня у старых символов. Он не мог пройти мимо любой выбитой линии, не приняв её за возможное знание. Дважды я ловил его на том, что он пытается соотнести трещины в штукатурке с руническими схемами. Один раз он всерьёз изучал след от старой сковороды на стене, уверяя, что это может быть знак круга.

— Это отпечаток кухни, — сказал я.

— Вы не можете знать наверняка.

— Я как раз могу. Этой сковородой Торм бил по стене прошлой зимой, когда у него украли соль.

Корвин очень не любил, когда реальность оказывалась прозаичнее его ожиданий.

К середине обхода я уже понимал: если вывести их обратно живыми и без претензий, это будет едва ли не большей победой, чем ремонт вентиляции.

У последнего зала первого маршрута стояли две старые каменные фигуры. Их поставили ещё при прежнем владельце — полурассыпавшиеся статуи в шлемах, с копьями и щитами, изображавшие, вероятно, древних стражей. На самом деле они были частью неудавшейся театральной задумки: когда-то между ними должен был открываться тайный проход, но механизм давным-давно заклинило, и теперь фигуры служили скорее украшением, чем устройством.

Скорее.

Я сам не любил это слово.

На всякий случай мы пометили пол вокруг них и прибили сбоку табличку: