Но когда я кошусь на Хлою, она не выглядит оскорбленной. На ее лице играет легкая улыбка, она закидывает ногу на ногу.

— Как поживает твоя мать? — спрашивает моя мама, и этот вопрос застает меня настолько врасплох, что я буквально отпрядываю, а слова бьют меня по лицу, точно пощечина.

— Мам... — начинаю я, но Хлоя прерывает меня, мягко опустив ладонь мне на колено.

— Нам разрешено говорить о ней, Колин, — мягко произносит Хлоя. И это заявление прилетает мне хлесткой пощечиной уже по другой щеке, а внутри разливается густая, горячая краска стыда.

Вопрос моей матери вполне логичен, наверное. Кэролайн сидит в тюрьме уже два года, и проявить участие, поинтересовавшись, как у нее дела, было бы просто человеческим жестом. Но она ведь убийца. С какой стати моей матери должно быть не все равно?

— У нее все хорошо, — отвечает Хлоя, возвращая все внимание моей маме. — Мы переписываемся каждые несколько недель. Мы как раз выиграли апелляцию и надеемся, что все пройдет гладко.

Я выпрямляюсь, хотя новость об апелляции не стала для меня сюрпризом. Я видел это в газетах и по телевизору. Слышал слухи в департаменте. Напоминание о том, что именно я упек мать Хлои за решетку, ложится на плечи тяжелым грузом — этот багаж кажется слишком сложным, чтобы мы смогли разобрать его вместе, если... если все это перерастет во что-то серьезное. Хочу ли я этого? Особенно если она сама была как-то замешана в смертях своих отчимов?

Моя мать цыкает, откидываясь на спинку дивана. Она рассеянно ведет пальцем вверх по предплечью, массируя место у локтя, которое раньше причиняло ей больше всего боли.

— Рада за нее, — говорит она. — Надеюсь, она победит.

Что ж, похоже, сегодня просто мой день для порки. Она бросает этот комментарий с таким видом, будто не ее собственный сын упек ту женщину за решетку, и неужели она... намекает, что считает это ошибкой?

Я стискиваю челюсти, откидываясь на подушку позади себя. Мне хочется вмешаться, защитить себя, но сейчас явно не лучший момент.

— Те мужчины были ужасными людьми, — продолжает она, и Хлоя рядом со мной медленно кивает, прикусывая нижнюю губу. В моей голове эхом отдаются ее вчерашние слова.

Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я ведь хотел копать дальше. Расследовать. Это моя работа, черт возьми. Я не был уверен, кто именно из них виновен. Я не был убежден, что один сделал это вместо другого — или, возможно, они причастны оба. Но когда Кэролайн во всем призналась, капитан велел мне отступить, пригрозив вышвырнуть меня из департамента, если я не подчинюсь.

А потом появилась та видеозапись, которая доказывала, что Хлои не было дома в момент убийства третьего отчима. Это должно было поставить точку, но я никак не мог заглушить навязчивый голос в глубине души, твердивший, что это какая-то подстава...

И как раз в тот момент, когда я собираюсь ворваться в этот разговор, от которого у меня уже раскалывается голова, и спросить мать, откуда ей вообще знать, какими были те мужчины, она продолжает:

— Это было видно по их глазам.

И эти слова окончательно погружают меня в пучину замешательства и стыда. А разговор тем временем сворачивает в другое русло.

— Ты ведь здесь не против своей воли, Хлоя? — Моя мать шутит, ее взгляд перемещается с одного из нас на другого, а на губах играет тень улыбки. — Я знаю, что мой сын был весьма одержим мыслью о тебе... в тюрьме, на первой полосе газеты, в наручниках. — Мама подмигивает мне, отчего мое лицо заливает краской, как у пристыженного подростка. Ну фу, мам. — Что ж, похоже, он просто одержим мыслью о тебе, Хлоя. Он ведь не угрожал твоей жизни, чтобы ты приехала сюда сегодня?

Я фыркаю, закидывая руку за спинку кресла позади Хлои, пока та хихикает.

— Перестанешь уже? Все с ней нормально, — говорю я, но все равно перевожу взгляд на Хлою в поисках подтверждения. Она сидит расслабленно, несмотря на все то волнение, что терзало ее перед этим знакомством. — Она в опасности, я взял ее с собой, чтобы... — Слова застревают у меня в горле, потому что, хоть изначально моей целью и была ее защита, сейчас кажется, что эта цель вылетела в трубу где-то по дороге между Сансет и Девилс-Пик.

— Ох. — Мама подносит руку к собственной скуле, мягко прикасаясь подушечками пальцев к тому месту, где на лице Хлои виднеются остатки синяка. — Так вот о какой опасности ты говоришь? Кто-то распустил руки?

Хлоя повторяет мамин жест, ведя пальцем от виска к носу.

— Издержки профессии, — отшучивается Хлоя, а затем подается вперед, меняя тему. — Как вы поживаете? — спрашивает она мою маму, протягивая руку через разделяющее их пространство и опуская ее маме на колени, чтобы взять ее за руку. — Девочки на ресепшене сказали, что вы плохо едите. И что пропускаете свои занятия.

Мое внимание намертво приковывается к тому, как большой палец Хлои поглаживает костяшки пальцев моей матери. Это прикосновение и само движение кажутся настолько интимными, что я застываю в полном ошеломлении от этой картины. Они разговаривают так, словно они старые подруги, словно они знают друг друга. И как бы это ни было запутанно, зрелище разжигает в моей груди тепло, которое стремительно разносится по всему телу, окончательно испепеляя последние крупицы подозрения в моей крови. Моя рука инстинктивно ложится на спину Хлои; благодарность, которую я испытываю к ней в этот миг, заглушает любое другое чувство, что пыталось бы пробиться сквозь мою кожу.

Даже дети моей матери не ведут себя с ней так мягко, с таким участием. Они вообще сюда не приходят. И вот Хлоя — женщина, которой я устроил сладкую жизнь после того, как упек ее мать за решетку, — искренне переживает из-за нынешнего состояния моей матери.

Да уж. Ну и дерьмо же я.

Хлоя

Странные вещи происходят, когда ты оказываешься поблизости от серийного убийцы, особенно когда этот серийный убийца — ты сама.

Во-первых, мое сердце пропустило удар в тот самый миг, когда рыжеволосая на ресепшене сказала, что они не совсем уверены в причинах смерти милой Дианы, которую на прошлой неделе нашли в постели без сознания. Во-вторых — когда мать Колина призналась, что не принимает никаких рецептурных обезболивающих, хотя ее зрачки оставались самыми узкими из всех, что я когда-либо видела. Я отчетливо замечала признаки беспокойства во всей фигуре Колина, в его напряженных движениях и резких вопросах о лекарствах, от которых ее вдруг стало бросать в жар, и о кондиционере, работающем на полную мощность, несмотря на довольно прохладную погоду за окном. Уверена, он тоже заметил ее зрачки — во-первых, потому что он коп, а во-вторых, потому что сам сказал, что его сестра — наркоманка. Пожалуй, он получше многих знает побочные эффекты от употребления веществ, даже если бы предпочел об этом не знать.

Моя интуиция забила тревогу в ту секунду, когда я увидела очаровательную Элизабет Миллс. Точнее, когда я поймала взгляд Колина, подтвердивший, что его мать не была настолько больна, когда они виделись в прошлый раз — всего несколько недель назад. Тревога, отпечатавшаяся на его лице, была видна за версту, как бы усердно он ни пытался скрыть ее ради матери.

Я дико нервничала перед встречей с матерью Колина. Мне хотелось ей понравиться. Хотелось, чтобы она полюбила меня ради своего сына. Но все мое волнение испарилось, стоило мне увидеть ее лицо, когда мы обменялись рукопожатиями и она назвала меня по имени и фамилии. Она прекрасно знала, кто я такая, и не отшатнулась от меня. Более того, то, как она спросила про мою мать и высказалась о мужчинах, чья смерть упекла ее в тюрьму, навело меня на мысль, что ей известно о нас куда больше, чем самому Колину.

Возможно, в какой-то прошлой жизни у нее тоже был свой злобный отчим. Или муж.