И все же, когда я видел ее в последний раз, она была полна жизни. Радовалась новому месту и всем тем мероприятиям, которыми хвастался пансионат. Она с нетерпением ждала возможности оказаться среди людей, способных ее понять, людей, которые могли бы найти общий язык и вместе красиво стареть в кругу единомышленников.

Так почему же она пропускает приемы пищи? Проводит в постели целую неделю?

— Она будет рада тебя видеть, — говорит Эмили, и ее голос возвращает меня к реальности. Ее яркая, теплая улыбка возвращается, но она совсем не утешает. Я тяну Хлою за руку к свежему воздуху; я жадно вдыхаю его, пока мы идем по первому этажу к квартире моей матери.

Сопротивление заставляет меня затормозить, я останавливаюсь и оглядываюсь на Хлою, которая буквально вросла своими армейскими ботинками в землю.

— Ты напряжен, — замечает она, и я позволяю застрявшему в груди дыханию вырваться наружу. — Она это почувствует.

Она делает шаг ближе, поднимает руку к моему лицу и прижимает ладонь к моей щеке. Я не могу противиться желанию прижаться к ее руке, пытаясь отыскать хоть каплю покоя в этот миг, который кажется пропитанным неопределенностью. Я киваю, не убирая лица от ее ладони и удерживая ее взгляд, гадая, как я вообще умудрялся видеть хоть каплю зла в этих ярких золотистых радужках, что смотрят на меня. Сходящий фиолетовый синяк сидит высоко на ее скуле, его края уже пожелтели и окончательно сливаются с кремовым оттенком ее бледной кожи.

Когда-то я назвал ее оптической иллюзией, и сейчас я чувствую это как никогда остро; загадка того, что именно ты получишь, глядя на нее издалека или в упор. Ее нежная, красивая кожа, переходящая в этот уродливый синяк. Блестящие, поношенные ботинки, целующие край ее летящего платья. Ее безмолвное требование расслабиться и мягкое прикосновение к моей коже. Она — ходячее, хаотичное противоречие, и каким-то образом ей постоянно удается меня успокоить.

Она говорит все это своими глазами, ее губы слегка приоткрываются, словно она пытается вести меня за собой в дыхательном упражнении. Еще один вдох с шумом покидает мои легкие, унося с собой остатки напряжения из моих плеч.

Отвернувшись от нее к двери, я слегка стучу костяшками пальцев по дереву, а затем поворачиваю ручку и толкаю дверь. Прохладный воздух маминой квартиры тут же заставляет мою кожу покрыться мурашками.

— Привет, мам.

Я направляюсь к матери, которая сидит на диване посреди комнаты. Ее взгляд медленно переводится с экрана телевизора на меня; глаза кажутся немного отсутствующими, отчего у меня снова сжимается в груди. Она выглядит отрешенной, но улыбается при виде меня и протягивает руки, когда я подхожу ближе. Ее пальцы кажутся горячими, когда я беру их в свои. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, а затем отстраняюсь. Ее волосы убраны назад, открывая лицо, и несмотря на эту ее мысленную отстраненность, выглядит она опрятно — на лице немного косметики, и одета так, будто планирует сегодня выйти из дома, а это хороший знак.

— Это Хлоя. — Я осторожно подтягиваю Хлою вперед. Ее взгляд мечется между нами, на ее лице на мгновение мелькает какое-то нечитаемое выражение, после чего она натягивает на губы улыбку — фальшивую улыбку, ведь я прекрасно знаю, как они у нее выглядят. Она переключает внимание на мою мать, протягивая руки, чтобы взять одну из маминых ладоней в свои.

— Хлоя Старк, — задумчиво произносит моя мать, глядя на нее снизу вверх. Ее улыбка становится шире, а в оливково-зеленых глазах загорается обожание.

Очевидно, мать в курсе моей работы. Прекрасно знает о моем участии в аресте Кэролайн Старк. И, возможно, смутно догадывается о моей фиксации на Хлое в последующие месяцы и годы, ведь я не мог прямым текстом сказать ей, что преследую женщину, которую теперь считаю практически невиновной.

Но на лице моей матери читается скорее интрига и благоговение, нежели удивление, которое я ожидал увидеть, когда она узнает, что я привел с собой дочь убийцы, которую сам же и упек за решетку.

— Очень рада знакомству, мисс Миллс, — говорит Хлоя, повторяя ту самую фразу, которую я слышал в ее исполнении вчера дома перед зеркалом. Она отпускает мамину руку и снова разглаживает платье, скорее всего, вытирая вспотевшие ладони — я и сам почувствовал эту влагу, когда держал их.

Мама машет на нее рукой.

— Пожалуйста, зови меня Элизабет. — Снова протянув руки в мою сторону, она позволяет мне помочь ей подняться. Ей требуется минута, чтобы поймать равновесие, после чего она направляется в сторону кухни.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я ее, оглядывая квартиру. Перед моим уездом мы вместе распаковывали все ее вещи, но сейчас ее квартира кажется еще более обжитой. На каминной полке расставлены фотографии меня, моего брата и сестры; я подавляю желание закатить глаза при виде брата с сестрой, которые гордо улыбаются из своих рамок, будто им есть хоть какое-то дело до немощной женщины, от которой они открестились.

Шторы на окнах плотно задернуты, что меня не удивляет, ведь от некоторых привычных лекарств, которые принимает мама, у нее время от времени режет глаза от яркого света. Ее любимая лампа Тиффани в форме кошки мягко светится на столике возле дивана, и разноцветные витражные стекла отбрасывают мягкие блики на стену позади.

Несмотря на всю эту уютную атмосферу, внутри меня нарастает странное предчувствие. Ощущение неопределенности, которое я не могу объяснить, будто что-то здесь... не так. Но что?

— Устала, — доносится голос матери откуда-то из глубины квартиры.

Я иду за ней по пятам, а Хлоя следует за мной; мы проходим в соседнюю комнату и останавливаемся у кухонной стойки.

— Ты горячая.

Очень горячая, при том что в ее квартире абсолютный дубак. Раньше она вечно мерзла, постоянно требовала либо разжечь камин, либо врубить обогреватель на полную мощность. А иногда и все вместе.

— Меня бросает в жар от таблеток, — объясняет она, аккуратно перемещаясь по кухне. Ее рука почти зажила после того падения, что случилось какое-то время назад. Оно и стало катализатором нашего переезда сюда, но ее процедуры как раз и направлены на то, чтобы укрепить кости и стимулировать рост новой костной ткани.

И все же она двигается очень осторожно, следя за тем, чтобы ее шаги были размеренными и выверенными, боясь повторного падения. В остальном она здорова; ну, во всяком случае, должна быть.

Ей было всего шестьдесят семь, когда ей поставили диагноз, и доктор заверил нас обоих, что лечение поможет. Она каждый день принимает таблетки, а когда мы еще жили вдвоем в ее доме, я раз в месяц делал ей уколы. От них она никогда не становилась такой. Вся дрожит. Худая как щепка. А выражение лица какое-то... блеклое. Ясный ум и прекрасное настроение, как же, держи карман шире.

— И давно это началось?

Раньше от лекарств ее в жар не бросало, а я буквально минуту назад просмотрел весь список препаратов в ее карте.

Она переходит от шкафчика к раковине, и как бы мне ни хотелось перехватить инициативу и сделать все за нее, ее это всегда раздражает. Она не хочет чувствовать, что теряет независимость, а я бы никогда не стал у нее ее отнимать.

Наполнив три стакана водой и пододвинув два из них через стойку нам с Хлоей, мать опирается на столешницу, ее костлявые пальцы безжизненно лежат на поверхности.

— Хватит обо мне, Колин, — журит она меня. — Я не видела тебя несколько недель, и ты заявляешься с девушкой? Это куда интереснее, чем моя температура. — Ее глаза искрятся весельем, когда она разглядывает Хлою, и она делает жест, приглашая нас вернуться к дивану, что мы и делаем. Я помогаю ей сесть, а сам устраиваюсь с Хлоей на просторном двухместном кресле по соседству.

— Малышка-вдова, — напевает моя мать, не отрывая взгляда от Хлои, а ее губы растягиваются в какой-то лукавой усмешке. Меня так и передергивает изнутри от этих слов — именно так ее окрестила местная газета, когда они только начали лепить ее лицо на главную страницу, после того как я весьма недвусмысленно дал понять, что подозреваю ее.