Я выезжаю с парковочного места, как только вспыхивают фары Веры, и успеваю встать в короткую очередь на выезд к шоссе прямо перед ней, включив поворотник. Она пристраивается сразу за мной, а все остальные машины из очереди уходят в противоположную сторону — чертовское везение, лучшего и желать нельзя.

Через милю пути по шоссе в поле зрения появляются красные огни проходящего поезда. Я резко кручу руль, виляя из стороны в сторону по дороге, после чего с визгом торможу на обочине, поднимая клубы пыли, и в спешке выбираюсь из машины. Я сгибаюсь пополам, прижав руку к груди в надежде, что у Веры сработают ее гребаные инстинкты сиделки. Боковым зрением я вижу, как ее машина замедляет ход — и правда, сработали. Она останавливается позади моего автомобиля, выходит и бежит в мою сторону, пока гул проносящегося поезда разносится ветром вокруг нас.

— Девушка, — зовет она ровным голосом, опуская ладонь мне на спину. — Вы в порядке? Вы подавились? — В стрессовых ситуациях она ведет себя как рыба в воде. Я яростно мотаю головой, не поднимая лица, так что волосы полностью его закрывают.

Вера наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. В тот момент, когда я выпрямляюсь, на ее лице успевает промелькнуть вспышка узнавания — а в следующую секунду я лучезарно улыбаюсь и вонзаю иглу с морфином ей в шею, вкалывая смертельную дозу.

Стоун предупреждал меня, что если уколоть не напрямую в кровоток, эффекта придется ждать дольше. Но я решила пойти на этот риск ради удовольствия увидеть, как ее тело разнесет в щепки.

Расплата — жестокая штука, детка.

Она вскидывает руку к месту укола на шее и начинает медленно пятиться, после чего разворачивается и быстро идет обратно к своей машине. Но, видите ли, у меня было полно времени, чтобы подготовить сцену. Я набрала целую коллекцию камней, которые идеально ложились в ладонь. Бросившись за ней, я наклоняюсь, чтобы подхватить один с земли, и как только оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, замахиваюсь — и камень с хрустом врезается в ее череп.

Гудок поезда затихает вдали, хвост огромного состава проносится мимо, и шлагбаумы, преграждавшие путь машинам, поднимаются. Размеренный перезвон предупреждающих сигналов смолкает, и воздух вокруг нас погружается в тишину, такую же густую, как и деревья в нескольких сотнях футов от дороги.

Тяжело дыша, я смотрю сверху вниз на замершее тело Веры и позволяю камню выскользнуть из руки на землю.

Ру с пассажирского сиденья тявкает на меня, поторапливая.

— Я пытаюсь!

Наклонившись к неподвижному телу Веры, я тащу ее к ее машине. С кряхтением приподнимаю обмякшее тело и усаживаю ее на пассажирское сиденье. Разместив ее, я бегу обратно к «Субурбану», быстро отгоняю его подальше от дороги и прячу в темноте у кромки леса. Мейв предупреждала, что на железной дороге часто стоят камеры, и меньше всего мне нужно, чтобы эту машину снова связали с местом преступления.

Схватив Ру с пассажирского сиденья, я бегу с ней обратно к машине Веры, съезжаю на обочину и разворачиваюсь параллельно путям. Я везу нас дальше вглубь темного леса вдоль железнодорожной дороги и в итоге паркую ее автомобиль так, чтобы он стоял перпендикулярно рельсам.

А теперь мы ждем.

Я не пристегиваю ремень безопасности и оставляю водительскую дверь приоткрытой, чтобы избежать одной из тех ужасных ситуаций, когда вдали покажется свет поезда, а мы с Ру внезапно окажемся заперты внутри. Вера тихо дышит на пассажирском сиденье, ее обмякшая шея повернута так, что лицо обращено ко мне; его тускло освещает лишь желтый огонек салонного плафона.

Дозы морфина, которую я ей вколола, достаточно, чтобы убить ее, так что вряд ли она придет в себя до того, как врежется поезд. А зная ее, у нее дома наверняка куча разных трофеев, которые найдут власти, списав передозировку и столкновение с поездом на самоубийство из-за чувства вины.

И все же мне бы хотелось, чтобы она очнулась. Чтобы я могла увидеть выражение ее лица, когда скажу ей, что целиться в Элизабет Миллс было самой большой ошибкой в ее жизни. И что она больше никогда никому не причинит вреда.

Далекий пронзительный гудок поезда вырывает меня из транса. Я хватаю Ру с заднего сиденья и выбираюсь из машины, унося ее вглубь деревьев, растущих вдоль путей. Мне нужно отойти достаточно далеко, чтобы нас не задело летящими обломками, но я просто обязана это увидеть.

Спрятавшись за деревом примерно на расстоянии футбольного поля, мы с Ру наблюдаем, как свет фар поезда мелькает между стволами, пока состав несется на машину Веры. В животе становится так легко, будто я могу взлететь, а в пальцах покалывает от волнения и адреналина, пока я смотрю, как огромная махина приближается к ней.

И тут это происходит. Звук удара металла о металл и скрежет колес по рельсам бьют по ушам; я прикрываю крошечную голову Ру, отворачивая нас от места крушения. Но перед этим я успеваю увидеть взрыв искр и света, взметнувшихся в небо. Успеваю увидеть, как Вера и ее раздолбанная машинка разлетаются на тысячи осколков во все стороны.

Эта катастрофа длится, кажется, целую вечность: звук сходящих с рельсов и отрывающихся друг от друга вагонов громом разносится в ночной тишине. Пока, наконец, все вокруг снова не затапливает безмолвие.

— Охренеть, Ру, — выдыхаю я. — Это влетит кому-то в копеечку.

Упс.

Затем я перехватываю ее поудобнее под мышкой и бегу обратно к своей машине, готовая возвращаться и строить совместную жизнь с сыном женщины, чью жизнь я только что спасла.

Колин

«Кое-что тебе сделала. Оставила у тебя на столе, когда уезжала из города. До завтра, панда».

ㅤㅤㅤㅤ

Я перечитываю сообщение в сотый раз, а затем убираю телефон и разглядываю череп опоссума, который обнаружил прямо на своем ноутбуке, когда пришел в участок. После того как уехал от Хлои, я заскочил домой быстро принять душ, и каждая минута вдали от нее была мучительной.

И пусть от этой дистанции у меня кожа идет морозом и кажется слишком тесной для собственного тела, Хлоя права. Она и ее подруги прекрасно справлялись сами задолго до моего появления. Черт, да половину этого времени они защищались от меня самого.

Череп опоссума — тусклого, желтовато-белого цвета, с острыми клыками, выступающими из челюсти, и зияющими дырами на месте глаз. Издалека казалось, что он оклеен обоями: крошечный, повторяющийся, неразличимый узор покрывал каждый его дюйм. Вблизи нарисованный орнамент становился понятен. Одуванчики. Я не смог сдержать улыбку — и тепло, потянувшее за сердце, — когда впервые это осознал. Не могу сдержать и сейчас, переводя взгляд с маленького черепа на список адресов, где потенциально мог затаиться Чейз, — адресов, которые уже вычеркнуты, потому что команда так или иначе их исключила.

Я сижу в конференц-зале один, оставшись на хозяйстве, пока остальные ушли на перекур и за кофе. После смерти Логана мы с Алексом, Дэниелом, Люси, а иногда и капитан Барретт с Микой, превратили это пространство в наше основное рабочее место. Маркерная доска все еще на месте: на ней пестрят фотографии, нити и наброски, сделанные разным почерком всякий раз, когда кому-то из нас приходила в голову очередная мысль. По длинным столам разбросаны картонные папки — какие-то закрыты, какие-то распахнуты, демонстрируя свое содержимое. Из одной такой открытой папки виднеются снимки изуродованных частей тела Грейсона, а также крупные планы странгуляционных борозд и следов от зубов животного, которое на него напало.

Пожалуй, эту папку стоило бы закрыть. Жутко, что мы все настолько притерпелись к жестокости его смерти, что это нас больше не беспокоит. Хотя Люси все же поморщилась, когда проходила мимо по пути на перерыв, так что не все потеряно.

Покосившись на открытую папку, я вспоминаю слова Алекса, которые он сказал у дома вдовы Грейсона после нашего опроса.

Как думаешь, он это заслужил?