Отъезжая от него и направляясь дальше по дороге, я беру телефон с консоли и набираю номер капитана. Он отвечает после первого же гудка.

— Вы в участке? — спрашиваю я. Для него еще рановато быть на работе, но я надеюсь, что что-то подняло его с постели пораньше. Не знаю, скольким я собираюсь поделиться, но мне нужно обсудить кое-какие гипотетические сценарии с кем-то, и он один из немногих знакомых мне людей, кому хватит мудрости помочь мне во всем этом разобраться.

— Скоро буду, — отвечает он. От этих слов у меня перехватывает горло, и та тяжесть в груди возвращается. Возможно, он сейчас дома, пьет вторую чашку кофе. Возможно, жена только что поставила перед ним тарелку с яичницей. Возможно, его внук сонный спускается по лестнице после ночевки у них, а он готов бросить все это, чтобы помочь мне.

А я только что оставил женщину, в которую влюбляюсь, прикованной наручниками на ее кухне.

— Спасибо. — Я завершаю звонок и чуть сильнее давлю на газ.

Долгое время я отчетливо представлял себе Хлою, гниющую в тюремной камере. Это было тем, чего я желал. Но спустя время эти картины размылись, сменяясь кадрами, где она спит рядом со мной. Это все, что я способен видеть в последнее время. Ее светлые волосы, рассыпанные по моей подушке. Ее алые губы, оставляющие следы на каждой моей чашке.

Прямо сейчас я не уверен, какое из этих видений станет реальностью.

Хлоя

Я никогда не забуду выражение лица моего отчима, когда я вскинула ногу и выбила эту лестницу у него из-под ног. Могу поспорить, оно было похоже на то выражение, которое он видел на моем лице всякий раз, когда пробирался в мою комнату и удерживал меня, пока я кричала о помощи, которая никогда бы не пришла, потому что моя мать была в отключке на другом конце дома.

Мы пробыли дома после возвращения из «Дома Надежды» меньше часа, когда безвкусное золотое кольцо на его пальце рассекло ей щеку. Ее взгляд встретился с моим так же быстро, как ее ладонь прижалась к окровавленному, покрывающемуся синяками лицу. Думаю, в тот момент она поняла, что с нас хватит. Сейчас или никогда. Я знаю, она видела, что меня трясет от ярости. Я вернулась из приюта с глубочайшим желанием навсегда сохранить тот покой, который мы там ощутили. Уверена, она чувствовала жар, исходящий от моего тела, потому что мне казалось, что я вот-вот вспыхну пламенем, пока этот ублюдок отряхивал руку и скрывался на заднем дворе как ни в чем не бывало.

А потом он просто упал.

— Ужасный несчастный случай, — прошептала мама рядом со мной, сжимая мою руку своей теплой ладонью, пока мы смотрели, как эти красивые огоньки отражаются в темно-красной луже крови, растекающейся вокруг его проломленного черепа.

Несчастный случай. Это была наша история. Тогда и во все последующие разы.

Что касается моего следующего отчима, который — о чудо! — оказался точно таким же, как и первый, то мне скорее даже понравилось наблюдать, как его веки становятся все тяжелее и тяжелее, пока он разглядывал меня в бикини у бассейна, а снотворное начинало действовать — пока он не упал лицом в воду и не утонул во сне.

Единственное, что я ненавижу больше своего третьего отчима, это тот факт, что его смерть запустила цепочку событий, из-за которых моя мать оказалась в тюрьме.

Или, может быть, это сделала я.

Он никогда не прикасался ко мне, потому что я уже не была маленькой девочкой. Я не была выпускницей школы. Я не была тихой, податливой и напуганной.

Я ожесточилась из-за того, что сделали со мной два предыдущих, из-за того, что они сделали с ней, и я больше не боялась.

Как только он понял, что я не позволю ему смотреть на меня так, как ему вздумается, он возненавидел сам факт моего постоянного присутствия. То, что он не мог причинить вред моей матери и остаться безнаказанным. Но с какой стати мне было уезжать, если в моем распоряжении было целое крыло дома? Если оставить ее означало оставить ее беззащитной?

Немой приговор в моих глазах был очевиден всякий раз, когда наши взгляды встречались, и он был идиотом, раз думал, что это пустая угроза: тронешь мою мать — и ты труп.

Как только полиция начала задавать вопросы, мы наняли адвокатов. Мама провела своими мягкими ладонями по обеим сторонам моего лица, прижимаясь губами к моему лбу. От этого я снова почувствовала себя ребенком, хотя мне было уже без малого тридцать.

— Ты защищала меня, — прошептала она. — И мы защитим тебя, чтобы ты могла и дальше защищать других. Ты им нужна, Хло. Мы больше не подпустим их так близко. — Она отстранилась с блестящими от слез глазами, и я попыталась возразить. Попыталась сказать, что фотографии и видео можно истолковать двояко, но она была непреклонна. Мы используем это как мое алиби, и она отсидит срок за мои преступления.

И я не забуду тот факт, что вместо того, чтобы ворваться сюда, защелкнуть наручники на моих запястьях и упечь меня за решетку, Колин вошел в эту дверь тихо, медленно, нагнул меня на моей кухне и трахнул, требуя сказать ему, сколько людей я убила.

Он кончил в меня после того, как услышал, сколько именно жизней я отняла.

Это со стопроцентной уверенностью подсказало мне, что он не собирается меня арестовывать, несмотря на то, что он приковал меня к чертовому кухонному ящику и оставил здесь подыхать.

Он боялся своего безразличия ко всему, что я совершила, и это пугало его сильнее, чем я сама. Я чувствовала это при каждом великолепном толчке его бедер в мою задницу. В каждом движении его руки, сжимающей мою челюсть. Он вымещал на мне свою ненависть к самому себе, и это нормально. Я позволяла ему делать это последние пару лет, терпеливо ожидая, пока он придет в себя.

Сейчас он близок к этому. Мне просто нужно переждать еще немного — но он сошел с ума, если думает, что я буду делать это молча на холодном полу своей кухни.

Я бы прождала здесь по меньшей мере час, бог знает, я заслуживаю хотя бы небольшого наказания, но когда я слышу приглушенный звук уведомления из сумочки на столешнице, я не могу не задаться вопросом: а вдруг это он? Вдруг он пишет, чтобы сказать, что совершил ошибку и уже едет обратно? Что ему плевать, что я сделала и кто я такая?

Бабочки оживают в моем животе при мысли о том, что он снова ворвется в эту дверь, а позади него будет сиять яркий свет и в комнату клубами повалит дым.

— Ру! — Должно быть, я до смерти напугала ее своими прежними криками. Скорее всего, она свернулась в испуганный маленький клубок на диване или прячется под моей кроватью.

Не услышав привычного цоканья лап по мраморному полу, я зову ее снова, на этот раз мягче и ласковее.

— Ру, детка, иди сюда.

Тишина, а затем несмелое постукивание когтей по полу.

— Да, детка, иди сюда. — Я издаю призывные звуки поцелуев, пока не вижу, как ее мордочка показывается из-за кухонных шкафов. Протянув свободную руку, я шевелю пальцами, чтобы подманить ее ближе. Я чешу ее за ушами, как только она оказывается в пределах досягаемости, и она радостно повизгивает, а ее тревога из-за моих прошлых криков мгновенно забывается.

— Хочешь печеньку, Ру Ру? — Ее уши приподнимаются, и она смотрит на меня, а в ее темных глазах вспыхивает явное узнавание слова «печенька». — Печеньки! — шепчу-кричу я. — Да! Разве это не здорово? — В ответ она нетерпеливо перебирает лапами.

Подхватив ее под мышку, я собираю все силы, чтобы удержать равновесие и приподнять нас над землей, пока моя вторая рука все еще прикована к ящику, а затем усаживаю ее на столешницу и указываю на сумочку, которая лежит вне досягаемости как моей свободной руки, так и ног.

— Подвинь это ко мне, детка, и я дам тебе печеньку. — Уши пушистого щеночка снова взлетают вверх, и она провожает взглядом направление моего пальца в сторону сумки, а затем снова смотрит мне в глаза, не совсем понимая, что нужно делать.

Я подаюсь вперед, вставая на цыпочки и вытягивая руку еще дальше к сумке.