Кто эта женщина? Утешает меня после всего, через что прошла сама?

Мой инстинкт, мой разум, мое сердце — все они ведут ожесточенную войну между всем тем, что, как мне казалось, я знал. О ней. О себе. О правильном и неправильном.

Но ведь я с самого начала был прав насчет нее. Я был прав, когда подозревал ее. Когда думал, что люди в опасности рядом с ней. Но с другой стороны… я никогда не чувствую себя более живым, чем когда она рядом, когда она болтает о своих черепах или тащит меня на эти чертовы уроки рисования. И что-то глубоко в подсознании шепчет мне, что она не так опасна, как я считал.

Я чувствую, как эта бьющая током жизнь ускользает прямо сквозь пальцы, когда делаю шаг назад, вырываясь из ее рук, и позволяю ярости вспыхнуть во мне с новой силой. Она остается стоять, потянувшись в мою сторону, пытаясь отыскать что-то в моих глазах. Связь, возможно, или доверие.

— Ты убила сиделку моей матери.

— Колин, — цедит Хлоя сквозь зубы, будто копание в этих деталях для нее — досадная помеха. — Она убивала твою мать. Разве ты не поступил бы так же?

— Я бы пошел в полицию! — кричу я, широко разводя руками. Но в то же время я ловлю себя на мысли: а пошел бы? Облегчение, которое я чувствую от ее смерти, благодарность Хлое за то, что она вмешалась и защитила мою мать, когда это должен был сделать я — все это отчаянно рвется наружу.

Но жар гнева внутри меня разливается по груди, поднимается к шее и заливает лицо. Я чувствую раздражение каждой луковицей волос на своей голове от того, что Хлоя довела нас до этой точки. От того, что мы были так близки к тому, чтобы двигаться дальше и строить что-то вместе…

Она именно такая, какой я ее и считал, и я, блять, ненавижу ее за это. Ненавижу то, во что этот мир ее превратил.

— О господи, Колин! — она отворачивается и запускает руку в волосы, ее пальцы напряжены от досады, когда она перебирает свои дикие светлые пряди. — Она убила одиннадцать человек! Твоя мать должна была стать двенадцатой! И она бы уехала в следующий город абсолютно безнаказанной!

— Ты не можешь этого знать, Хлоя, — спорю я, на этот раз твердо. — Мы могли бы сдать ее. Она могла бы сесть в тюрьму до конца своих дней.

— Или нет, — возражает она. — А этим я рисковать никогда не стану.

— Твои действия нанесли ущерб на миллионы долларов, Хлоя. Сотни людей, ехавших по этому шоссе, пострадали из-за того, что ты натворила. Мог пострадать кто-то еще.

Она приподнимает брови, и мне кажется, что на ее лице проскальзывает тень понимания.

— Я признаю, что то, что я сделала, было чуточку чересчур, но уверяю тебя, что никто, кроме Веры, никогда не был в опасности.

— Чуточку чересчур, — саркастически повторяю я. Уперев руки в бока, я поворачиваюсь к окну в передней части дома и вижу, как притормаживает машина Барри. — А Макс? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к Хлое. — Как вам с подружками удалось подбросить его ДНК?

Ее глаза вспыхивают от возмущения, она делает еще один короткий шаг в мою сторону, и наручники за ее спиной звенят.

— Не приплетай сюда моих подруг, — предупреждает она. — Ничего я не подбрасывала. — Она с досадой качает головой, глядя в сторону. — Я бы лучше убила его. И знаешь, где он сейчас, Колин? М-м? — она снова поворачивается ко мне, ее глаза горят триумфом.

Я не отвечаю. Я полностью отворачиваюсь от нее, потому что ее глаза смотрят широко и дико. И обвиняюще. Вопрос кажется риторическим, и я уже чувствую, какими жалкими будут мои объяснения про судебную систему. Уже чувствую стыд от того, что все, что она сейчас скажет, просто подтвердит ее правоту.

— На Кубе, — наконец говорит она мне в профиль, и я сжимаю челюсть. — Он уехал. Твоя судебная система отпустила его, и теперь в мире стало на одного, блять, монстра больше.

Возвращаясь к привычному, все, чему меня учили на службе, подступает к языку. Я разворачиваюсь к ней так стремительно, что застаю ее врасплох, и она вздрагивает, когда я хватаю ее за бицепсы и заставляю попятиться.

— Нельзя просто так убивать людей потому, что они плохие, Хлоя! О чем ты думаешь? Что с тобой не так?

Она просто смотрит на меня. Ее губы растягиваются в порочной ухмылке, брови взлетают вверх.

— Что со мной не так? Панда, — говорит она, понижая голос до покровительственного тона. — Ты установил трекеры в мои машины. Ты ворвался в мой дом и понатыкал камер в моей спальне.

— Я никого не убивал, Хлоя, — рычу я, наблюдая, как ее взгляд медленно перемещается с моих рук на ее бицепсах к моему лицу, когда я отпускаю ее и делаю шаг назад.

— Так вот где проходит черта?

— Разумеется, здесь!

Она тихо смеется, и в этом смехе слышится одновременно разочарование и усталость.

— Ты такой же больной, как и я, если действительно веришь в это, Колин. Веришь, что во всем, что делал ты, нет ничего плохого, а все, что делала я — во всем этом виновата только я. Во всем, что мне пришлось сделать. — Она скрещивает одну руку на груди, уперев другую в бок. Я изучаю ее позу, то, как она закрывается, пытается защититься. Давление в груди нарастает, подступает к горлу, перекрывая воздух.

Я не хочу, чтобы она закрывалась. Не хочу, чтобы ей приходилось прятаться. Но это… это уже слишком. Это… неправильно.

— А Макс? — тихо спрашивает она, уставившись в пол, отчего это давящее чувство во мне становится еще сильнее и болезненнее.

— Что с ним? — выдавливаю я.

— Ты отправил его в больницу. Твоему коллеге пришлось оттаскивать тебя от него. Как думаешь, ты зашел слишком далеко? Ты жалеешь об этом? — она наконец смотрит на меня, и я вижу это в ее глазах. Настоящий вопрос. Она всегда хочет, чтобы я это произнес. Сказал ей, что не считаю, что зашел слишком далеко. Что я считаю, будто сделал недостаточно. Что я ни о чем, блять, не жалею, кроме того, что не забил его до полусмерти в ту ночь, когда нашел ее с ним у бассейна.

Вместо этого, потому что я гребаный трус, я говорю:

— Я не могу, — разворачиваюсь и направляюсь к выходу.

— Колин! — кричит она мне вслед. — Не смей, черт возьми, оставлять меня здесь прикованной как собаку! Колин!

А затем из дома доносится протяжный, оглушительный крик, когда я закрываю за собой дверь, заглушая этот звук, и шагаю к своей машине.

Я не собираюсь оставлять ее там навсегда. Но мне нужно подумать.

Она преступница. Убийца. И я не подонок из-за того, что оставил ее на цепи.

Я оглядываюсь на дом, чувствуя, что все это чушь собачья и что я самый большой подонок на этой планете.

Затем я сажусь в грузовик и съезжаю с дорожки.

Я притормаживаю, когда равняюсь с машиной Барри у обочины. Он неторопливо направляется ко мне, и я опускаю стекло, пока он кивает в сторону дома, вопросительно приподняв брови. Даже здесь, в самом конце дорожки, через опущенное стекло мне все еще слышны ее крики. Столько в них злости. Неистовства. И мне страшно представить, что будет, если я сниму с нее наручники.

— У нее тяжелый день, — говорю я Барри, пытаясь изобразить улыбку, которая выглядела бы одновременно грустной и обнадеживающей. Уверен, вышло хреново. У меня так пересохло во рту, что я удивлен, почему из него не идет пыль, пока я говорю. — У нее умер кот.

Он вскидывает бровь, достает блокнот и что-то записывает.

— Не знал, что у нее есть кот.

Господи. И это люди сегодня считают новостями.

— Слушай, ты не мог бы просто… — я замолкаю, переводя взгляд на дом Хлои. Ее крики, кажется, утихли, дом погрузился в тишину, и, честно говоря, от этого сердцу становится еще больнее, чем от ее криков. Она никогда не молчит. Только если что-то случилось.

Но, черт. Мне просто нужно подумать.

Я колеблюсь, а затем поступаю так же, как и раньше — краду ее покой, потому что я кусок дерьма.

— Ты не мог бы дать мне знать, если увидишь, что она уходит?

Он внимательно смотрит на меня, возможно, гадая, какого хера, если мы с Хлоей явно перешагнули черту личных отношений, я снова втягиваю его в ее дела? А затем он коротко кивает, и я игнорирую осуждающий взгляд в его глазах, потому что какого хера, Барри? Не тебе меня судить, приятель.